Спокойной ночи

Их близость не была частым явлением, скорее можно сказать, что она случалась даже очень редко. Но в моменты, когда она происходила, никто из них не чувствовал того окрыляющего чувства, которое описывают в книгах и фильмах. Это было больше похоже на животную страсть, на истерику и панику, пропитанную горечью. Никакой нежности и ласки, но успокоение. Ханма не знал, что чувствовал в момент, когда слизывал горячие слезы с щек Кисаки, и не знал, что чувствовал в момент того, как сливался с ним в поцелуе, а после срывался на какой-то бешенный темп, выбивая с губ младшего протяжные стоны. Не знал. Или не хотел знать. Но еще больше он не хотел знать, что чувствовал Кисаки, в тело которого так бесцеремонно вторгались. Ханма точно понимал только то, что, переступив черту этого самого «знания» и о себе, и о партнере, больше не сможет вернуться в исходную точку их отношений. Кисаки ничего не говорил после подобных эмоциональных выплесках, поэтому можно было считать, что все в порядке. Хотя, наверное, все-таки это было самообманом. У них всегда был один и тот же порядок действий после всего этого, который совершенно не включал в себя лишнюю болтовню. Кисаки просто вставал, собирал свою одежду, которую не шибко аккуратно разбрасывали вокруг кровати, а затем уходил в ванную. Там он проводил достаточно много времени, но Ханма никогда не тревожил его по этому поводу. Он вообще старался в это дело не лезть, предпочитая оставаться в комнате в компании одной-двух сигарет. Рано или поздно ванная освобождалась, и они менялись своими местами: Кисаки оставался сидеть в комнате, а Ханма уходил в душ. Лишь завершив этот своеобразный «обряд», оба решались разговаривать. Причем начинал чаще всего именно Ханма. Диалог был ни о чем, но Кисаки, обычно не любивший пустые разговоры, всегда быстро втягивался. Он словно всем своим естеством хотел показать, что «ничего не произошло». Ханма же не препятствовал этому. Его часто посещали довольно угнетающие по этому поводу мысли, но он не имел ни капли желания тонуть в них, словно в болоте. Как было упомянуто ранее, парень никогда не тревожил друга, когда тот уходил в ванную. Точнее, больше не тревожил. Как-то раз Ханма осознал, что находится один уж больно долго — это было понятно по двум выкуренным сигаретам, которые он и так растягивал на достаточное количество времени. Третью начинать не хотелось, они ведь не бесплатно ему достаются все-таки, но и делать было совсем нечего. Шум воды, как оказалось, давно стих, но Кисаки не торопился выходить. Стоит отметить, что Ханма обошел комнату раза три, внимательно заглядывая в каждый уголок, который он, впрочем, знал наизусть, прежде чем все-таки пойти посмотреть, что случилось. Дверь была приоткрыта. По полу струилась тоненькая полоска света. Ханма осторожно раскрыл дверь посильнее. Кисаки полусидел-полулежал на полу, задумчиво, или попросту безразлично, уставившись в одну точку. Ноги у него были поджаты к телу, а лицо его выражало такую тоску, что вся картина выглядела попросту жалко. Парень резко встрепенулся. Взгляд метнулся в сторону. Дверь резко закрыли. В ту ночь они не разговаривали вообще.

***

Ханма лежал на постели, всматриваясь в кромешную тьму. Где-то на столе за книжной полкой изредка раздавалось пищание электронных часов, оповещающее о наступление нового часа. За спиной мерно раздавалось чужое дыхание. — Кисаки, — парень развернулся на другой бок, упираясь лицом в худую спину. Предполагаемый собеседник упорно делал вид, что спит. Ханма дотронулся до его плеча, а после приобнял за талию, чувствуя, как напрягается хрупкое тело от этих прикосновений. Голова парня уместилась на плече младшего. — Спокойной ночи, — глаза закрываются. Он, кажется, даже слышит какой-то нечленораздельный звук в ответ, потому улыбается. Цветные пятна плыли причудливыми узорами, когда парень медленно проваливался в сон. Кляксы сменяли друг друга, меняясь в формах и размерах, пока наконец вовсе не рассеялись… По золотистым канделябрам медленно стекал воск какого-то глубокого кроваво-красного цвета. По комнате прыгали блики свеч, ласково скользя по носу и отражаясь в темных глазах. Казалось, огонек колыхал в такт дыханию. Вперед — назад, вперед — назад. А Ханма и мог только, что дышать. Тело будто сковало, а каждая попытка прийти в движение отдавалась ужасной ломотой в конечностях. Силуэт на том конце длинного стола... он был скрыт во мгле, но юноша чётко его видел, или же, скорее, ощущал его присутствие. Видно было все и ничего одновременно. Лицо чёрное, нет, его вообще не было, выделялись только глаза, слишком светлые, даже белые, с пустыми неживыми чёрными зрачками, прикрытые очками, в линзах которых колыхались язычки племени. — Почему ты не ешь? Ешь, — это был скорее даже не вопрос, а какое-то недоумение, за которым последовал приказ. Знакомый голос незнакомца порождал сомнения и сопротивление внутри, но снаружи на лице Ханмы отсутствовали всякие эмоции. Холод и безразличие. Руки медленно взяли вилку и нож, которые лежали по бокам от блюда. Собеседник сделал тоже самое. Или же это парень делал то, что делал он. Все внимание перешло на объект, стоящий на столе. В, казалось ранее, мелкой тарелке бултыхались в крови то ли черви, то ли человеческие кишки. Ханма точно еще не мог понять, что чувствует от этой красочной картины. Вилка медленно погрузилась в зловонную жижу. Кишок, словно длинный спагетти, закрутился вокруг нее, после также медленно поднялся вместе со столовым прибором к плотно сжатым губам. По органу соблазнительно стекали капли крови. Рот открылся сам собой, пропуская "лакомство" внутрь. Описать этот вкус было сложно — это было что-то слизкое, местами солоноватое с горчинкой и напоминало сырые яйца. После такого во рту оставалось непередаваемое послевкусие. Темные глаза сузились и чуть ли не полностью скрылись за густым ресницами, когда парень попытался рассмотреть содержимое тарелки у своего молчаливого соседа на этой трапезе. Его тарелка была не глубока и при этом сверкала чистотой. Прямо по середине на ней лежало красивое, ровное, аккуратное и блестящее, словно политое патокой, человеческое сердце. Черные руки, взяв столовые приборы, придавили его кончиком вилки. В тишине раздался глухой хлюпающий звук — нож проткнул плоть, и вся кровь, что оставалась в нем до сих пор, сладкими каплями вытекала наружу. Нож выпал из рук Ханмы, со звоном ударяясь об каменный холодный пол. — Чьё это сердце? Светлые глаза резко впиваются в него. Юноша тяжело дышит, бледные губы дрожат, но не от страха, а от рвавшегося наружу приступа безудержного смеха, свидетельствующего о наступающей панике. — Твоё. Глаза удивленно округляются. По спине бежит холодок, а в груди явно ощущается странная угнетающая пустота. Звук капающей воды. Воск безнадежно плавится, капая на стол, за окном раздается пронзительный вороний крик, в ушах набатом гремит пульс. Громко. Невыносимо громко. Ханма судорожно вздыхает и рывком поднимается с места. В глазах темнеет, веки становятся невыносимо тяжелыми. В голове отчётливо слышится глухой удар. Ватное тело подкашивается и обрушивается на стол. Голова с громким плеском приземляется в тарелку. Кровавые брызги грубо разлетаются по столу. Ханма открывает глаза. Часы пропищали три ночи. Под боком мирно сопели.