protect

ей семнадцать, когда дазай впервые появляется на пороге портовой мафии. дазаю четырнадцать, он беспечно вертится на стуле и гремит медицинскими колбочками. йосано неинтересно, но дазай перетянут бинтами с ног до головы. он смотрит исподлобья и его взгляд тонкой иглой входит под ребра, не по-детски расчетливо и точно.  осаму не любит медицинские кабинеты, не любит врачей, которые там обитают. он брезгливо морщит нос когда видит на йосано белый халат с тщательной дотошностью выстиранный и выглаженный. от йосано пахнет медикаментами — дазай с ней не взаимодействует и вовсе. йосано не боится его, но всегда вздрагивает под взглядом темной бездны, что покоится в его пустых глазах. дазай — обжигающе холодный. как смерть, как медицинский скальпель, которым она не может порезаться даже случайно, но даже тут дазай помогает ей: вспарывает все её нутро и вытряхивает внутренности наружу, перемешивает и небрежно заталкивает обратно, неаккуратно накладывая швы (они всегда у дазая получаются такими), оставляет внутри только сплошную суматоху. дазай — ничего такого, но всегда смотрит так, что скребет самую душу, так же по-дазаевски тихо и издевательски, медленно изводя. — вылечи меня, йосано-сан. дазай лежит у неё в медицинском кабинете, все так же плотно перетянутый бинтами и с безразличием в глазах, а сейчас смотрит на неё с каким-то пустым любопытством, под мерное капание раствора в капельнице. осаму шестнадцать лет, а в его тихой просьбе акико распознает совсем не желание залечить физические ранения. ей дотронувшись до него ничего не сделать, а до протертой до дыр души не добраться тем более.  — извини, дазай-кун, я не психиатр. дазай наиграно улыбается, с напускной грустью вздыхая себе под нос. — как жаль, доктор йосано. вы единственная, кто смог бы мне помочь. но даже ваша спасительная способность не в силах залечить мои раны. и, кажется, никто не в силах. у йосано остро колет под ребрами от осознания собственной беспомощности, но ведь это дазай. чёрный кот, который изворачивается от ласк и тем более не идет на руки, а если надо шипит и кусает за пальцы. у акико царапины заживают долго, если не заживают вообще. дазай не бережет себя и попутно ранит других, когтями скребя израненную душу. йосано старательно обрабатывает ранки — себе и дазаю, а потом клеит смешные детские пластыри, на которые подросток ворчит. ворчит, но не снимает, а от вездесущего чуи акико знает, как осаму прожигает взглядом за насмешки над ними и недовольно супится, когда липкий слой отходит и пластыри не держатся. йосано делает вид, что не знает, почему дазай постоянно в ранках и царапках — кота у того нет. осаму делает вид, что не понимает.  дазаю восемнадцать, когда он протягивает ей руку и предлагает уйти. у акико чуть ли не все приборы из рук валятся, она ставит их на стол, с молчаливой тревожностью заламывая пальцы. осаму остается серьезным, ниоткуда не играют фанфары с криками "шутка, йосано-сан!", а часы на стене продолжают отстукивать невыносимо громко.  — я защищу вас, йосано-сан. ей бы впору смеяться, сгибаться пополам от смеха, добродушно хлопать по плечу и отправлять дазая дальше на поиски своей смерти. йосано не смеётся. йосано неожиданно хочет ему верить, вложив тонкую ладонь в перетянутые бинтами пальцы. йосано двадцать один и дазай сжимает её руку неожиданно крепко, хватая словно трепыхающуюся бабочку, — дай волю и она улетит. йосано не улетает. у нее мелко дрожат подбитые крылья и срывается дыхание, но почему-то сейчас она чувствует силы сделать последний взмах и сбежать. дазай держит её за плечи и резво тащит через чёрные ходы портовой мафии — акико чувствует, как холодные руки придерживают её и подбрасывают вверх, помогая сделать решающее движение крыльями. акико двадцать один, когда восемнадцатилетний мальчишка с желанием умереть вытаскивает её из десятилетнего кошмара. она мелко вдыхает и плачет навзрыд, хватаясь за ткань черного плаща дазая. осаму неловко гладит её дрожащие плечи и даже не знает как успокоить — с плачущими девушками дел иметь не приходилось. с плачущей акико, которая обычной девушкой не была, дел иметь не приходилось. йосано заслуживает большего, чем дазай с его обольстительным лицемерием и равнодушием. йосано хватается и рыдает в плечо дазая, словно он — единственный. осаму держит в руках дрожащую бабочку, которую по случайности научил снова летать. осаму держит в руках несоизмеримо многое по отношению к тому, чего он реально заслуживает. осаму держит и бережно сжимает в ладонях, защищая от трепещущего ветра. его руки в мозолях и шрамах, для заботы совершенно не созданные, но он продолжает сжимать женские плечи с неправильной правильностью, с которой старается их сберечь. кровь стучит в ушах, разгоняемая адреналином, мрак ночи укрывает их в своих объятиях — точно так же, как дазай скрывает йосано в своем темном плаще. ветер бьет в лицо, а акико осторожно держится пальцами за чужую рубашку. осаму выдыхает, перехватывая и сжимая тонкую женскую ладонь. неправильная правильность становится истиной.