Crawlin' back to you

Crawlin' back to you

Ever thought of calling when you've had a few

Cos I always do

Maybe I'm too busy being yours to fall for somebody new?

And I've thought it through

В первый раз это происходит через полгода после того, как они расстались на Кубе. Через полгода после того, как солнце светило над ними так ярко, что слепило глаза. После того, как тело Себастьяна Шоу было брошено на песок, после того, как ослабленное и слабевшее тело Энджел упало где-то на обломки, после того, как Мойра сделала три выстрела в Эрика, и три пули прошли мимо него, ни разу не задев. Когда ракеты были направлены на них после того, как они спасли всех тех людей, когда они все взорвались в воздухе как фейерверки или упали в воду. Когда голова Чарльза лежала на коленях Эрика, когда он злобно смотрел на каждого, кто посмеет подойти ближе, кричал Мойре не приближаться, приказывал Людям Икс стоять вдали. Эрик Леншерр походил на разъеренного пса: гляди и вцепится в глотку да задушит. Он был самым опасным из всех, когда дрожащими руками убирал пряди волос, что прилипали к лицу Чарльза. Когда с его губ почти что срывались извинения. Когда в его глазах стояли слёзы сожаления. Когда Эрик Леншерр ушёл, забрав с собой Рейвен и сердце Чарльза, и его душу, и остатки его разорванной в клочья любви. Именно через полгода это случилось впервые. Конец зимы выдался дождливым. Ливень не прекращался весь день, а ночью только усилился. Капли барабанили по крыше и окнам, усыпляя однотипным звуком всех обитателей школы для одаренных подростков Чарльза Ксавье. Кроме его самого. Быть директором школы оказалось утомительнее, чем можно было представить, хотя формально школы ещё не существовало. Все те бумаги, что надо заполнять постоянно, все те проверки, которым подвергалось новое учебное заведение. Детей было немного, но это пока что. Шон и Алекс были кем-то между студентами и старостами на постоянной основе, приглядывали, чтобы самые меньшие учащиеся не натворили беды. В кабинете Чарльза было тихо настолько, сколько можно. Размеренно. Но всё переменилось всего в одну секунду. Чарльз чувствовал сознание каждого, кто находился в поместье. Хэнк, Алекс, Шон, несколько студентов помладше. И он. Он стоял за воротами школы, не смея переступить и оказаться на территории поместья. Он был без шлема. Сердце в груди упало. — Что ты здесь делаешь? Собственный голос показался чужим. Хриплым, простуженным. Чарльз не лез в сознание этого человека, ему не хотелось знать ничего из его мыслей или чувств, не хотелось видеть или слышать. Но он не мог просто сделать вид, будто не заметил огромное чёрное пятно, которым Эрик Леншерр казался возле его дома. «Чарльз…» Эрик Леншерр убивал людей. Он был террористом, которого разыскивало ЦРУ, он был убийцей и ни кем более. Он подрывал здания, где трудились хорошие, честные люди, чьи личности были уникальны, чьи идеи отличались друг от друга, и он делал это только потому что в этом же здании хранились дела о мутантах. Эрик Леншерр оставлял за собой дорогу из крови и не сказать, что ему это не нравилось. Он питался страхом и испугом, и властью, которую получал от своих соратников. Он звучал абсолютно разбито, когда произносил дрожащее имя Чарльза. — Зачем ты пришёл? Сознание Эрика Леншерра двигалось дальше. Ему не стоило труда поманить металлические ворота, чтобы те расступились перед ним. Но шёл он медленно, еле переступая. Контролируя себя настолько, насколько Чарльз мог, чтобы не оказаться в разуме Эрика Леншерра, он всё равно чувствовал обжигающую боль, что сковывала этого человека. «Помощь.» Чарльз сглотнул вязкую слюну, пытаясь вместе с ней убрать и ком в горле. Эрик Леншерр остановился прямо перед дверью школы. При желании он мог бы её открыть — ему не составит усилий подчинить себе очередной дверной замок. Но он ничего не делал. Не смел войти без разрешения, как послушный пёс ожидая одобрения собственных действий. Последние полгода он никогда не был более учтив нежели сейчас. Стоило сказать ему проваливать. Или не сказать ничего и заставить его дальше мокнуть под дождем, пока он сам не поймет очевидного и не уйдет. Лучше бы он никогда не возвращался, лучше бы вырезал себе в памяти этот момент, когда закрытая перед ним дверь не открылась. Да. Именно так тому и быть. «Пожалуйста.» Чарльз сжал переносицу, заставляя себя вздохнуть. Он выехал из кабинета, проверяя всех остальных в поместье — все находились по своим комнатам и никто не знал о незванном госте, что стоял на пороге. Пожалуйста… Эрик никогда не просил. Это было выше его нрава и гордости, это было слишком низко для него в принципе. Он брал то, что хотел или что, по его мнению, ему принадлежало. Он взял шлем, имя Магнето, документы о личностях мутантов, людей, что хотели их изучать. Пожалуйста… В одном только слове было больше боли, чем во всех тех воспоминаниях, что Чарльз разделил с Эриком, стоя возле перил, считывая все его мысли. Пожалуйста… В одном только слове было больше человечности, чем в нём самом. Чарльз открыл дверь. Эрик опирался плечом о дверной косяк, даже не пытаясь поднять голову. По его волосам стекала дождевая вода. Весь его костюм — привлекающий внимание, яркий, красный как кровь — был полностью мокрым и прилипал к его телу. На его лице была грязь, мелкие и большие порезы и кровь, что стекала с них. Глаза были устало закрыты. Левая рука безвольно висела, пока правая прижималась к плечу. Полусогнутые колени мелко дрожали, едва выдерживая вес остального тела. — Господи Боже. — Здравствуй. — Это не было похоже на приветствие. Скорее на болезненный всхлип. Кресло Чарльза отъехало в сторону, давая Эрику возможность зайти внутрь. Согнувшись пополам, он сделал шаг вперёд и почти что упал, споткнувшись о порог. Чарльз резким движением коснулся своего виска, овладевая телом Эрика и отключая его сознание. Это оказалось хуже, чем Чарльз мог представить. Собственное плечо фантомно начало гореть, должно быть у Эрика оно было прострелено. Вся рука и вовсе пульсировала, возможно, в закрытом переломе. Голова раскалывалась. Дышать было тяжело. От каждого вздоха становилось ещё хуже — от каждого движения ещё больнее. Сломано ребро или даже несколько. Не возвращая сознание Эрику, Чарльз провёл его тело в медицинское крыло, что располагалось на первом этаже возле лаборатории Хэнка. Чарльз уложил тело Эрика на медицинский стол и по всему телу — и Чарльза, и Эрика — прошла дрожь, когда пришлось выровнять спину. Чарльз покинул его сознание, а глаза Эрика слабо открылись. Грудная клетка неровно и судорожно поднималась и опускалась, его пальцы правой руки сильно сжимали край медицинского стола. Чарльз подъехал так, чтобы оказаться прямо возле головы Эрика, отрегулировав стол так, чтобы они были на одном уровне. — Что же с тобой случилось? Эрик поджал губы, что были абсолютно синими. Сам он был бледен. Его лицо искажалось от боли. Чарльз знал, что Эрик ему ничего не ответит. Не сможет чисто физически. Он положил руку ему на голову и глаза Эрика медленно закрылись, а дыхание перестало быть таким рваным. Чарльз погрузил его в глубокий и спокойный сон, избавляя от всего того, что он сейчас чувствовал. Это было актом милосердия. И нежности, которую Чарльз не должен был чувствовать. — Хэнк? — телепатически позвал он своего друга. Сонное сознание МакКоя встрепенулось. «Чарльз? Что случи…» — Пожалуйста, приди в медицинское крыло. Мне нужна твоя помощь. Меньше чем через секунду растрёпанный и встревоженный Хэнк влетел в кабинет. Его очки почти что спадали с его лица. Он обеспокоенно посмотрел на Чарльза, потом на операционный стол и замер в ступоре. Обеспокоенность пропала. Появился праведный гнев. Хэнк тоже читал новости. Хэнк тоже видел, как Рейвен уходила вслед за Эриком. — Что он здесь делает? — Хэнк выплюнул слова как яд, что разъедал его изнутри. — Хэнк, — Чарльз заставил его отвести взгляд от бессознательного Эрика. — Ох, нет, Чарльз, даже не проси меня! Он громко хлопнул дверью медицинского кабинета, заходя внутрь. Гнев в нём казался уничтожительным. Его было так много, что лишь на мгновение Чарльз задумался о том, что в Эрике ярости и то меньше. Но Чарльз оставался спокойным. Он уставше опирался на спинку кресла, пока его плечи ссутулились. — Пожалуйста, помоги ему. — Нет, Чарльз, это несправедливо. Вспомни, что он сделал! Почему ты вообще впустил его?! — Потому что он мутант, — это было слабое оправдание даже для самого Чарльза, что уж говорить о Хэнке. Хэнку не нужны были объяснения, он и так всё понимал без слов. — Мы не оставляем мутантов, когда им нужна помощь. Хэнк подавился смешком. — Ему этот закон морали не писан. Несомненно, он говорил про Кубу. Чарльз ощетинился. — Если бы здесь появилась Рейвен, — раз Хэнк играет на больном, то и Чарльз будет. — Ты бы сделал всё, что в твоих силах, не задавая вопросов. Теперь настал черёд Хэнка молчать, зная, что Чарльз безбожно прав. — Сломано четвёртое и шестое ребро, несильное сотрясение, огнестрельная рана — левое плечо, глубокая рана на правом бедре. Закрытый перелом запястья левой руки. Хэнк вздохнул. Подошёл ближе к операционному столу, положив два пальца к шее Эрика, слушая пульс. — Сломанные ребра? — критично спросил он. — Он сам вырубился или… — Я его вырубил. Хэнк кивнул. — Нужно снять этот его… Прикид клоунский. Следующие несколько часов Хэнк и Чарльз фиксируют Эрику рёбра и запястье, зашивая самые крупные раны и порезы. Когда всё заканчивается и Хэнк хочет уйти обратно к себе, Чарльз снова его просит, зная, что не имеет на это право: — Не говори остальным. И Хэнк, ничего не говоря, снова кивает. **** Проходит ещё три месяца с того момента, когда Эрик раненым зверем приполз на порог дома Чарльза. В тот раз Эрик пролежал на медицинской койке целых два дня, едва ли открывая глаза и почти не реагируя ни на что, кроме голоса Чарльза, выполняя простые приказы вроде «Выпей воды». На утро третьего дня, когда Чарльз открыл дверь медицинского кабинета, он обнаружил пустующую кровать. В голове прозвучали слова Эрика, что не пользовался их связью уже долгое время: «Спасибо». Они не говорили с Хэнком об этом. Это было и не нужно. Хэнк всё понимал и не смел осуждать или ставить в упрёк. Никто из других жильцов поместья так и не узнал, что в их доме три дня жил самый разыскиваемый мутант Америки. Второй раз это случилось днём. Чарльз проводил занятие для Китти, Ороро и Уоррена. Им всем было не больше восьми. У Уоррена мутация была косметическая — два больших крыла, точно ангельских, были сложены за его спиной. Китти проходила сквозь стены. Ороро управляла погодой. Алекс вскоре должен был уйти из школы вовсе. Не из-за того, что ему не нравилось или надоело — он уже миллион раз повторял это вслух и миллиард раз про себя, хотя Чарльз ни разу не задавал подобный вопрос. Он хотел найти себя в чем-то другом, нежели занятия. Он был слишком замотивированым, чтобы не пойти на войну. Чарльз не смел его отговаривать, но и не соглашался с тем, что это хорошая идея. Шон же сказал прямо — не этого он ожидал, когда соглашался на Людей Икс. Не то, чтобы он считал, что борьба против всех и только за себя, которую вёл Эрик, была лучше. Он просто хотел… Чего-то другого. Чёрт знает чего, но ведь для этого и создана молодость. Сделать миллион ошибок, наступить на грабли и не раз, считать себя самым рассудительным. Чарльз им только желал удачи — а чего ещё оставалось делать? Уже на следующей неделе Алекс уедет, а вместе с ним и Шон, который несколько раз упоминал каких-то знакомых из Техаса. Хэнк же неизменно сидел в лаборатории, раз за разом пытаясь усовершенствовать свою сыворотку и продлить её действие. «Чарльз». Чёрт. Чарльз замолчал прямо посреди объяснения базовой математики, заставив троих детей удивлённо на него уставиться. Он сразу же проверил всю территорию дома. Сознание Эрика Леншерра снова было у ворот школы. «Чего тебе надо?» «Мне кажется, я умираю». Чарльз посмотрел на детей, что ждали следующих чисел на доске, чтобы записать их в свои тетради. — Извините, но придётся прервать урок. — все трое детей улыбнулись, переглянувшись друг с другом. — Но двадцать пятый, тридцатый и тридцать второй нужно будет сделать к завтрашнему дню. Дети разочаровано вздохнули, но перспектива отсутствия урока была более приятной и её не могла омрачить даже домашняя работа. Тем временем сердце внутри Чарльза отчаянно сжималось, как в судороге. Дышать становилось тяжело. Сознание Эрика было открыто, он даже не пытался выстроить ментальные барьеры или стены, не желая отгородиться или спрятаться. На нём не было шлема. Он снова открыл ворота и снова остановился прямо возле двери школы. Чарльз выехал из класса. «Дай мне тебя увидеть. Прошу.» Эрик снова просил. Его голос напоминал хруст стекла — настолько надломленым он был. Чарльз открыл дверь. Эрик стоял на пороге, прижимая ладонь к своей шее. На нём был костюм, но уже другой. Он казался напуганным. Он смотрел на Чарльза загнанным взглядом, и Чарльз чувствовал, как быстро, слишком быстро, опасно быстро колотилось сердце у него в груди. Учащённое дыхание. Эрик убрал ладонь с шеи и место, что он так отчаянно прятал, имело ужасающий вид. Венки возле того места слишком ярко выделялись под кожей, они казались ярко-синими, даже чёрными. И сама часть шеи была воспаленная, набухшая. Эрик Леншерр стоял твёрдо, уже имея возможность выровнять спину прямо — рёбра, должно быть, зажили как следует. На его лице неизменно красовалась пара ссадин. На его лбу выступали испарины пота, а глаза казались помутневшими. Чарльз впустил его в дом второй раз после Кубы. Стоило Эрику вступить за порог, как Чарльз услышал, как дрожит весь металл. Как содрагаются столовые приборы на кухне, как поднимаются и опускаются дверные ручки на всём первом этаже. Как спицы в его кресле тихо гнуться из стороны в сторону, как расшатываются болты. — Эрик. — Чарльз звучал и предупреждающе и напугано одновременно. Хотелось накричать на него, спросить какого чёрта происходит, спросить, зачем он пришёл и зачем сейчас всё это делает. Спросить, что означает «Мне кажется, я умираю» и что с ним случилось. Но Эрик выглядел ещё более растерянным. Он поднял свои ладони и смотрел на них так, словно впервые видел. Они тряслись в треморе. И так учащенное дыхание Эрика ускорилось втрое и он зашелся тахикардией. — Чарльз. Я… Я не знаю. Чарльз снова завладел его телом. Эрик Леншерр горел. Его била лихорадка. Находясь в сознании Эрика и полностью контролируя его, Чарльз чувствовал, как его трясёт от жара. Как перед глазами всё плывёт в неясной картине, а после распадается на мелкие кусочки, словно мозаика. Перед глазами темнело и появлялись странные силуэты, как при действии наркотика. Шея, особенно слева, там, где Эрик прижимал её рукой, чесалась. Зуд был нестерпимым, хотелось разодрать её, вырвать кожу вместе с мышцами, хотелось разрезать свою плоть и залезть туда пальцами просто в надежде, что шея перестанет так печь и чесаться. Руководя телом Эрика, Чарльз снова провел его в медицинское крыло, в тот же кабинет, где он был в прошлый раз. — А кто это? Чарльз дернулся, не ожидая услышать кого-то. Ороро широко раскрытыми глазами смотрела на Чарльза, в непонимании пытаясь заглянуть в кабинет, где на операционном столе снова лежал Эрик Леншерр. — Мой старый друг, — как можно спокойнее ответил Чарльз. — Ему нездоровится. Ороро поджала губы, тяжело вздыхая. — А как ему помочь? Чарльз коротко улыбнулся. Если бы он только знал. В горле стоял ком. — У нас есть лёд? Ороро пожала плечами и плотно закрыла глаза. Стакан с водой, что она держала в руках, через секунду стал ледяным. Она протянула его Чарльзу. — Спасибо. Ты умница. — Ороро улыбнулась похвале и уже хотела уходить, когда Чарльз её окликнул: — Не говори остальным о нём, ладно? Ему нужно отдохнуть, а остальные могут его побеспокоить. Ороро пару раз кивнула и всё-таки ушла. Чарльз заехал в кабинет, держа ледяной стакан. Первым инстинктом было приложить что-то холодное к горящему лбу Эрика. И тот, очнувшись от сковывающей телепатии, потянулся за этим холодом, как утопающий тянется за глотком кислорода. — Что случилось? — Это какой-то яд, — Сквозь плотно сжатые зубы ответил Эрик. — Он влияет на способности. Чарльз осмотрел весь кабинет. Мелкие канцелярские приборы на столе, а также пару скальпелей и металлическая миска висели в воздухе и неустанно крутились в разные стороны. — Успокойся. — Я не могу! — крик Эрика был скорее отчаянным, нежели раздраженным. — Это сводит с ума, Чарльз, я… Я не могу это остановить. Слишком много. Мне кажется, оно повсюду. Чарльз нахмурился. — Что повсюду? Эрик закрыл глаза, сжимая их так сильно, что его веки, несомненно, должны были болеть. — Металл. — Эрик рвано вздохнул и резким движением поднёс свою ладонь к губам, заглушая мученический скулеж. Чарльз зарылся ладонью в волосы Эрика, перебирая его короткие пряди, пытаясь успокоить. Из кончиков его пальцев шло спокойствие, чувство безопасности. Но этого было мало. Эрик дрожал крупной дрожью, делая маленькие и короткие вздохи слишком часто. Его сердце билось с такой скоростью, что вот-вот могло сломать и так недавно зажившие ребра. — Его очень много. Оно повсюду. Оно больше не продолжение меня, Чарльз, оно больше не отзывается. Оно горит, и я вместе с ним. — в полубреду шептал Эрик, поддаваясь головой навстречу прикосновениями Чарльза. Другой рукой, та, что свободная, Чарльз дотронулся до железных прутьев кресла и сразу же отдёрнул ладонь. Казалось, будто его обожгло. Эрик открыл глаза и в них читался остаток ясности, что ускользала от Эрика песком сквозь пальцы. — Я умираю, Чарльз, да? Я… Я схожу с ума, да? — Ты не сойдешь с ума, дорогой. Эрик лёг на бок, принимая позу эмбриона, пытаясь руками закрыться от всего внешнего мира. Он пытался сжать челюсть, но зубы предательски стучали друг о друга. — Обещаешь? Чарльзу нужно набраться терпения. Терпения и веры, и надежды, и прощения. Но так, чтобы это всё не разочаровало потом. Чтобы не предать Эрика, и не предать себя. — Да, Эрик, я обещаю. Чарльз убирает руку с головы Эрика и его дыхание замирает вовсе на несколько секунд, а потом снова заходится неконтролируемыми вдохами и выдохами. — В тебе просто усилили способности, выкрутили на максимум. — объяснил Чарльз, будто это имеет смысл. Эрика била лихорадка, он бредил, не понимая, что происходит, и что он чувствует. Уже не говоря о том, что с ним случилось и что нужно сделать, чтобы ему стало лучше. — Но ты оказался к этому не готов. Я слышал об этом… Препарате. Собственная способность перестает подчиняться. И начинает сводить с ума. Чарльз снова влез в разум Эрика, заставляя его успокоиться хотя бы на немного. Чтобы весь металл перестал выгибаться, чтобы шприц в руках Чарльза больше не горел пламенем. Чарльз взял ту сыворотку, которую Хэнк создал. Она влияла на клетки ДНК, приглушала способности настолько, чтобы её можно было полностью контролировать. Чарльз взял столько сыворотки в шприц, чтобы вышел передоз. Чтобы избавить Эрика от металлокинеза вовсе на несколько часов, до того момента, пока тот препарат не выведется из его крови. Чарльз снова оказался возле Эрика, беря его за запястье, заставляя выпрямить его. Чарльз ввел в вену сыворотку, наблюдая за тем, как лицо Эрика медленно разглаживается. Чарльз отложил шприц куда подальше. — Я тебя ненавижу, Эрик Леншерр. Как бы я хотел… чтобы нас ничего не связывало. — голос Чарльза был непередаваемо мягкий, переполненный нежностью и состраданием. Его голос и телепатия обвивали Эрика всем теплом, на которое Чарльз был способен. — Почему тогда помогаешь? — слабо обозвался Эрик, даже не пытаясь открыть глаза. Чарльз улыбнулся слабой улыбкой. — Потому что люблю. **** В школе появлялись новые дети. Школа приобрела официальное звание школы и перестала являться ею только на словах. В коридорах теперь не было так пустынно, Чарльз нанял людей, которым платил и доверял достаточно, чтобы быть уверенным, что завтра детей не отнимет ЦРУ, разведка или любая организация, что заинтересовалась бы его деятельностью. Джин, Курт, Бобби, Мари, Скотт и ещё более двадцати учащихся. С прошлого раза, как пришёл Эрик, прошло более четырёх месяцев. Он ушёл вечером того же дня, как только очнулся и почувствовал себя более чем живым и более чем при светлом уме и памяти. Чарльз просидел возле него всё то время, что Эрик спал, перебирая его волосы и не переставая слать уверенность в собственной безопасности. Эрик не попрощался. Он поцеловал Чарльза в висок и посоветовал «Не смей пробовать ту сыворотку, что ты мне дал. Мне она не понравилась, а вот тебе может». Была середина августа. Через несколько недель, будет ровно год, как Чарльз прикован к креслу. Ровно год, как собственные ноги ощущаются ненужным грузом. Ровно год, как спину простреливает острая боль, стоит неосторожно шевельнуться. Шон иногда присылает какие-то открытки из новых штатов, где останавливается дольше, чем на неделю. Алекс изредка звонит, чтобы сообщить, что всё хуже, чем можно было представить. Всё довольно неплохо. Чарльз не попробовал ту сыворотку, почему-то доверившись Эрику. Может, оно и к лучшему. Несмотря на голоса в голове, что не принадлежали Чарльзу, Чарльз вдруг понял, что телепатия никогда не ощущалась так близко к нему, как сейчас. Был поздний вечер. Дети уже должны были спать, хоть и вряд ли спали. Преподаватели тоже предпочитали не выходить из своих комнат. Хэнк был у себя в кабинете, расписывая чертежи Тёмной птицы — самолёта, идеей постройки которого он так загорелся. «Чарльз». Чарльз устало застонал, откинувшись на спинку кресла. Каждый день он ждал, когда это произойдёт снова. Когда голос на обратном связи прозвучит его именем и попросит его открыть дверь, а сам тем временем будет стоять израненный и напуганный, уверенный в своей гибели и ищущий помощи от того, кто так сильно не желал её предоставлять. Но вместе с нем всегда помогал. Чарльз ничего ему не отвечает, потому что знает — ни один из ответов он не получит до того, как Эрик не окажется в доме. Сознание Эрика быстро оказалось на пороге. Значит, ранен он был не смертельно и не истекал кровью слишком сильно. «Будь добр, открой.» Чарльз открыл дверь. Эрик Леншерр, на первый взгляд, был абсолютно цел. Никаких внешних повреждений не было, он не закрывал раны рукой, пытаясь остановить кровотечение, и не казался таким, что прямо сейчас упадет. В его руке была полупустая бутылка Jack Daniels. От него, от Эрика, сильно несло алкоголем. Его взгляд казался мутным. Эрика Леншерра обвинили в убийстве президента Кеннеди. Он был главным подозреваемым и единственный. Его искали на государственном уровне, уже не просто как террориста, борющегося за права бог знает кого, а как человека, что убил правительственное лицо страны. И он, пьяный как чёрт, покачивающийся на пороге, стоял напротив Чарльза, ожидая, когда ему разрешат войти в школу. Он не был раненым мутантом, что искал помощь и безопасное место, чтобы перевести дыхание и не умереть. Он не был потерявшимся ребёнком, как Курт или Джин, он не был одинок. У него было Братство мутантов, у него была Рейвен, у него была война, которую Эрик вёл со всеми, кто был о ней в курсе. Нет. Просто так Чарльз не позволит ему остаться в доме, что полон детей. — Уходи. Я не хочу тебя видеть. — но Эрик не двигался с места. Он не имел права появиться здесь пьяный и обдолбанный. Он знал, конечно же он знал, что теперь Школа Чарльза Ксавье была официальным учреждением. Он знал, насколько опасно для всех них его появления в доме. Он знал, чего Чарльзу стоило принять его обратно, пусть и на жалкие часы. Он знал всё это, но пришёл сейчас, пьяный вусмерть. Гнев разлился по венам Чарльза вместе с кровью. — Ты худший из всех, кого мне доводилось встречать. Уйди, и даже не смей возвращаться за ненадобностью. Эрик поднял на него взгляд. Его глаза казались ничего не значащими стекляшками. Они не выражали ничего, и вместе с этим говорили слишком многое. Опьянен он был не виски, а чем-то другим. — Двадцать лет, Чарльз. — Эрик еле шевелил языком. Слова были запутанными, их едва было возможно разобрать. — Он убил её… двадцать лет назад, Чарльз. Чарльз сжал переносицу, пытаясь унять собственную головную боль. Он снова смотрит на Эрика. Глаза у него красные, на щеках трехдневная щетина. Он впервые за все их встречи не избит и не ранен. Из него не хлещет кровь и он не утверждает, что умрёт прямо сейчас. Его губы дрожат, словно он вот-вот заплачет. Но слёз нет. Чарльз знает Эрика. Слёз в нём не осталось. — Я не… — Эрик не договаривает до конца, но Чарльз знает, что это означает.

«Я не могу быть один».

«Я не могу оставаться там».

«Я не могу забыть».

«Я не могу никуда пойти».

— Я… — Эрик говорит что-то ещё, но Чарльз не может понять до конца, улавливая только отдельные слова. — Пере… Пере-ноче-вать? Чарльз ничего не отвечает. Нужно попросить его уйти. Стереть воспоминания о том, что здесь его всегда примут. Нужно связаться с Рейвен и сказать ей, чтобы она лучше следила за тем, где пропадает Магнето. Нужно… Сегодня двадцатилетняя годовщина смерти Энди Леншерр, что умерла голодная и замершая, в холодной и серой одежде, что выдали ей и отобрали всё остальное. С серийным номером на руке, таким же, какой ставят свиньям, что ведут на убой. Она умерла исхудавшей до костей, чувствуя себя болезненно плохо каждый новый день. Она умерла, трясясь над своим сыном, над своим мальчиком, которого любила больше жизни. Она умерла с подобием ободряющей улыбке на губах, когда произносила «Alles gute» в надежде хоть немного успокоить своё дитя. Она была застрелена в Польше, в тысяча девятьсот сорок четвертом году, на глазах своего единственного сына. И этот сын, обозленный и озлобленный, воспитанный жестокостью и болью, что взращивалась в нём искусственно только для одной цели — для уничтожения всех, кто попытается задеть его снова. И этот сын стоял прямо сейчас перед Чарльзом, и его глаза были воспалённые от слёз, что никак не могли пророниться, и единственное, чего он хотел — оказаться здесь. Всего на пару часов. До того момента, пока годовщина смерти его матери не подойдёт к концу, а алкоголь не выветрится. — Можно? — ещё раз спрашивает Эрик. — Да. Чарльз подсказывает Эрику, где находятся углы, вазы и стеллажи, чтобы он в них не врезался, пока следует за ним. Они доходят до спальни Чарльза, что теперь располагается на первом этаже. Эрику не нужны дополнительные указания, чтобы снять обувь и упасть на кровать. Бутылка с виски остаётся на полу возле кровати, и Чарльз берёт её в руки, намереваясь вылить содержимое в раковину на кухне и выкинуть сам сосуд. Чарльз едет к выходу из комнаты, когда в Эрике загорается что-то настолько сильно, что Чарльз не может не прочитать его мысли. Сквозь пьяный и непонятный ряд мыслей Чарльз натыкается на то, что раздирает его душу на части. «Свет. Там нельзя было включать свет. Там его включали, если это требовалось. Там было темно. И здесь тоже нет света». Эрик как-то рассказывал, что там, где он жил до побега от Шмидта, всегда было темно. Его камера освещалась только если был солнечный день. При наступлении ночи или даже вечера становилось темно, как в гробу. И Эрик боялся той темноты. Когда Эрик рассказал Чарльзу об этом, он фыркнул: «Бояться нужно было не темноты, а света. Когда появлялся свет — появлялась необходимость демонстрировать способности или следовать указаниям Шмидта». Но прямо сейчас Эрик так не думал. Его инстинкты кричали об обратном. Чарльз подъехал к изголовью кровати, включая настольную лампу на тумбочке. Он хотел уже убрать руку и уехать на кухню, а после заночевать у себя в кабинете, но Эрик схватил его за запястье. — Останься. Пожалуйста. Чарльз думает несколько секунд, после чего заставляет Эрика провалиться в сон и отпустить его руку. Чарльз делает то, что и собирался. Выливает виски, выкидывает бутылку в мусорный бак. Но… Вместо кабинета он едет обратно в спальню. Чарльз переодевается в пижаму, объезжает двухспальную кровать с другой стороны, там, где не лежит Эрик. Он пересаживается с кресла на кровать и ложится рядом, накрывшись одеялом. Проходит меньше минуты, когда Эрик прижимается к нему ближе, обнимая руками. Его дыхание горячее, оно ударяется о шею Чарльза. От него несёт алкоголем и перегаром почти до тошноты, но Чарльз не отстраняется. Вместо этого он выводит непонятные узоры на внешней стороне ладони Эрика, слушает его дыхание и сердцебиение, видит его воспоминания о матери, что он не перестаёт прокручивать у себя в голове даже теперь, когда, как кажется, спит. **** Проходит ещё два месяца. Чарльз не слышал, как ушёл Эрик в прошлый раз. Проснувшись в пустой постели, Чарльз не сводил глаз с открытого настежь окна, что несомненно оставил за собой Эрик. На тумбочке, с той стороны, где заснул Эрик, лежала маленькая записки. «Я не должен был тебя тревожить. Не перед твоей годовщиной». Чарльз выкинул ту записку в мусорный бак, где уже покоилась бутылка из-под виски. В школе дела шли хорошо. Новых студентов пока не было, но те, что были, не разочаровывали. Это был день Хэллоуина. Вся школа уже была украшена. То тут, то там висели гирлянды в виде тыкв, а сами тыквы, осторожно вырезанные и имевшие самые разные лица, стояли почти что в каждом углу школы. Сегодня можно было не спать дольше обычного в честь празднования, а сам праздник включал в себя множество угощений и конфет. Дети могли пойти сами собирать конфеты, но только если группой и в сопровождении одного из преподавателей. Хэнк вызвался пройтись с детьми по домам, и те были более чем рады такой компании. Он был Зверем. Но, не смотря на синий мех и кожу, мало кто обращал на это внимание из людей на улице. Уж точно не в день Хэллоуина, когда на всех были костюмы. Сейчас было только четыре часа дня, но едва ли не все дети отсутствовали, слишком занятые собиранием конфет вместе с Хэнком. «Чарльз.» Почему обязательно сегодня? Чарльз был рад провести время с учащимися не в рабочей обстановке, ему хотелось устроить первый настоящий праздник внутри школы и ему хотелось увидеть, как всё проходит и присутствовать там. С другими преподавателями, которые успели стать ему хорошими друзьями, со студентами, что остались в школе даже на праздник, ведь их отношения с родителями были не так хороши, и они никогда в своей жизни не видели ничего грандиозного по разным причинам. Из-за бедности, из-за того, что они были нелюбимыми детьми, из-за того, что они мутанты. Но Эрик был не один. Не только его разум стоял под дверью школы. С ним был кто-то ещё. Ребёнок. Эрику не нужно было просить, чтобы Чарльз открыл дверь. Он сделал это не ради него, а ради того, кого Эрик привёл с собой. Чарльз сразу же отъехал от дверного проема, без вопросов впуская их. Эрика и мальчика лет девяти, которого он держал за руку. Чарльз постарался улыбнуться, несмотря на то, что Эрик был слишком серьёзным. Несмотря на то, что мальчик, которого он держал за руку, казался напуганным. У него были серые глаза. Глаза Эрика. Чарльз не здоровался с Эриком, он ему просто кивнул. Но с ребенком он был более вежлив: — Здравствуй. Мальчик заинтересованно на него смотрел. Так, как смотрят все остальные дети его возраста. Пристально, рассматривая кресло, не чувствуя стыда или такта. Чарльз на это улыбнулся. — Как тебя зовут? Мальчик поднял голову к Эрику, словно спрашивая у него разрешение. Эрик ему улыбнулся. Мягко, с осторожностью. Эрик так никому не улыбался, как минимум на памяти Чарльза. — Питер. — всё-таки ответил мальчик. — Питер, ты видишь вон ту миску? Чарльз указал дальше на коридор, где на небольшом столике стояла глубокая чёрная тарелка. Там были сладости для детей, что вдруг могут прийти на колядки. Питер квинул. — Ты можешь выбрать всё, что захочешь оттуда. Питер снова посмотрел на Эрика, на что. он только отпустил руку мальчика. Чарльз не успел даже моргнуть, когда мальчишка оказался в коридоре возле миски с конфетами. — Телепорт? — тише спросил Чарльз у Эрика, чтобы Питер не понял, что разговор о нём. Эрик покачал головой. — Просто быстрый. Чарльз связался с профессоркой, что вела историю. Она тоже мутантка, её сила превосходила человеческую в несколько раз, хотя по виду и было сложно сказать об этом — Мия Денверс была низенькой блондинкой с очень хрупким, на первый взгляд, телосложением. «У нас, вероятно, новый студент, и нужна твоя помощь с ним. Питер, восемь лет, суперскорость.» Мия положительно отреагировала и вскоре показалась на лестнице. — Питер, верно? — обратилась она, привлекая внимание мальчика. Её взгляд всего на секунду остановится на Эрике. Её улыбка всего на мгновение дернулась, но она быстро перевела взгляд на Питера. Но вся Мия напряглась. Конечно, она знала Эрика Леншерра. Кто его не знал? «Всё в порядке.» — сказал ей Чарльз, и она больше об этом не беспокоилась. — Ага. — обозвался Питер. — Хочешь пойти со мной? Думаю, мне есть, чем тебя заинтересовать. — загадочный тон Мии подействовал на Питера магическим образом. В следующую секунду он уже стоял возле неё, преодолев расстояние в несколько метров всего за пару миллисекунд. Они ушли. Эрик тяжело вздохнул, намереваясь что-то сказать, но Чарльз быстро оборвал его: — Не здесь. И заговорили они уже в его кабинете. Эрик был серьёзен, как никогда до этого. Он отказывался смотреть на Чарльза, в то время как Чарльз только и делал, что смотрел в его серые как туман, глаза. Точно такие же были у Питера. — Он мой сын, но ему не место в Братстве. Как минимум, не сейчас. Чарльз скривил губы, чувствуя, как начинает закипать от всего происходящего. — И ты решил оставить его здесь на меня и просто уйти? Эрик указал рукой на дверь кабинета: — А что сделали родители всех тех детей, что уже здесь учатся? — риторический вопрос не требовал ответа Чарльза, чтобы сам Эрик высказал свое мнение, которое безоговорочно считал верным: — Они обеспечили им безопасность, и я хочу того же для Питера. Эрик говорил так, будто знал о делах школы внутри неё. Будто это он лично общался с родителями этих детей, будто чувствовал их отношение к ним, будто каждый день сталкивался с адаптацией детей к нормальной обстановке. — Нет, Эрик. Они не обеспечивают им безопасность. Они их бросают. — Чарльз не дал Эрику даже возможности вставить хоть слово. — И ты тоже хочешь бросить Питера. Это был не вопрос, а упрёк. — А что я, по твоему, должен сделать?! — и вот сейчас у Эрика были барьеры и щиты. Они были высокими и неприступными. К ним было невозможно прикоснуться, чтобы отправить что-то или услышать в ответ. Но Чарльзу это было и не нужно. Он и так видел всё, что можно было увидеть. А именно то, что не смотря на крики и раздражение, Эрик был слишком близок к мольбе. — Оставить его в Братстве, чтобы его вырастили те, кто скорее солдаты?! Чтобы отправляясь на очередную вылазку, я не знал, как объяснить Питеру, что могу не вернуться?! Или чтобы он пострадал, если люди найдут нас?! Ты этого хочешь от меня, Чарльз?! Истеричные нотки в его голосе выдавали бессонницу Эрика, и его бессилие, и его усталость. — Ты мог бы взять ответственность. — слова Чарльза вызвали несправедливый смешок у Эрика. — Ты мог бы стать отцом, которого Питер заслуживает. Ты мог бы остаться здесь, в школе, вместе с ним, если ищешь убежище. — И подвергнуть опасности всех остальных? Чарльз, я не думал, что тебе хватило дурости на такое предложение. Чарльз качнул головой. — А это уже не твоя забота. Эрик молчал. Напряжённо, угрюмо. Его взгляд был направлен на стол Чарльза, но зрачки не двигались, замерев. Он что-то обдумывал. Чарльз заранее знал, что это ему не понравится. — Я привык к тому, что ты бросаешь меня. — Чарльзу хватало мужества признать это. Хватало мужества заставлять свой голос звучать отстраненно и холодно. Эрик заслужил этого. Сейчас уж точно. — Но если ты уйдешь сейчас и бросишь Питера, то можешь больше не возвращаться. Эрик впервые за всё это время посмотрел ему в глаза. Их взгляды встретились, и пусть Эрик не произнес ни слова, Чарльз знал, что он уже сделал свой выбор. — Я не шучу. — повторил Чарльз, почему-то посчитав, что это может быть важно. Что Эрика это может остановить. — Позаботься о Питере, Чарльз. Я могу просить тебя только об этом. — Эрик непрерывно смотрел на него. И самое худшее было в том, что Эрик искренне не чувствовал сожаления по этому поводу, что он искренне не чувствовал то, что может кого-то потерять. Эрик развернулся, подходя к выходу из кабинета. — Не хочешь попрощаться с Питером? Эрик остановился у самой двери, опуская её ручку. Он даже не обернулся, чтобы сказать следующие слова: — Если ты имеешь дело с брошенными детьми, то ты сам разберёшься с тем, что ему сказать. Звук, с которым захлопнулась дверь, показался Чарльзу выстрелом. Чарльз уронил голову в ладонь, закрыв ею глаза. Потому что Эрик точно знал, что больше не вернётся. Он точно знал, что больше ему здесь рады не будут. И он не задумываясь выбрал этот путь, не задумываясь ушёл опять, хоть и знал всё, что за этим последует. Потому что придётся сказать Питеру, что он будет жить здесь. Потому что придётся заставить Питера смириться с мыслью, что отец, которого он скорее всего только успел обрести, не появится на выходных, как появлялись родители тех, кого хотели забрать домой перед новой учебной неделей. Потому что Эрику не было жаль. Потому что Эрик не попрощался. Несколько горячих слёз упали на ладонь Чарльза. Потому что Эрик скорее рискнёт всем, чем доверится хоть раз. **** Тогда, полгода назад, Чарльз заставил себя успокоиться. Заставил себя дышать глубже и ровнее, выпрямить спину и опустить плечи. Заставил себя выехать из своего кабинета и провести весь вечер так, как и планировал до этого, за исключением только присутствия Питера, которое пришлось объяснить всем остальным одним предложением. «Это ребёнок моего друга» — для других преподавателей, и «Это сын Эрика» для Хэнка. Чарльз каждый день ждал, когда же Эрик объявится. Ждал его появления, просто чтобы отказать. Чтобы сдержать своё обещание, чтобы сказать тоже, что он сказал ему в своём кабинете. Чарльз надеялся, что совесть мучила Эрика Леншерра каждую ночь, не давая ему уснуть. Чарльз надеялся, что Питер является единственной мыслью, что преследует Эрика все дни. По новостным каналам начали крутить выпуски, где говорилось о мутантах. Именно о мутантах, а не просто о людях с экстраординарными способностями. Поднимался вопрос о том, враги ли мутанты человечеству или нет. Боливар Траск, некий учёный, утверждал о их опасности в обществе, настаивая на своей программе экспериментального оружия, которое должно было выявлять и эффективно «ликвидировать» их. Его проект не рассматривался всерьёз ни в какой правительственной отрасли. Но каждый раз, когда имя Траска упоминалось на больших телеканалах, что диктуют обычным людям их мнение, Чарльз и остальные переглядывались, обмениваясь разной степенью паранойи. Действия Братства Мутантов не влияли положительно. Взрывались и уничтожались машины с оборудованием, что везли в лаборатории и базы. Убивались люди, которые в теории могли работать на Траска. И это подпитывало негодование полковника армии США, Уильяма Страйкера, что всеми силами пытался достичь »…войны, первой за всю историю, где человечество должно бороться против собственного вымирания.» Апрель выдался холодным. Несмотря на относительно тёплую зиму, весна показала все прелести своего сезона — дождь лил не переставая, а если выглядывало солнце, то грело оно с неожиданной силой, хотя ночью температура опускалась едва ли не ниже нуля. Такие резкие и непредсказуемые перепады влияли на учащихся и их активность, а учителя чаще выпивали аспирин от головной боли. Сейчас был день. Почти что светлый, если отменить слабый дождик. Все занятия уже подошли к концу и дети сами себя занимали развлечениями. Менее двух дней назад к ним присоединился Алекс. У него был отпускной на неделю, и сейчас он был в комнате со своим братом, выслушивая его или рассказывая что-то сам. Шон тоже намеревался приехать как-нибудь — так он написал в последней свой открытке, хотя Чарльз и не сильно верил надписям на бумаге. По телевизору крутили какой-то фильм, который смотрела Ороро и Джин — девочки были неразлучны, постоянно оказываясь друг возле друга. Хэнк выписывал в блокнот примерные траты на материалы для Тёмной птицы, чек к которым Чарльз выпишет к концу недели. Строительство самолёта прямо под их домом медленно, но верно шло, и не пройдёт полугода, как он уже будет готов к своему первому взлёту. Чарльз пытался прикинуть, во сколько ему обойдется купить лицензию и ещё миллион справок о том, что это не является оружием массового уничтожения, и что он — всего-лишь персональный самолёт для личного передвижения, нежели что-то серьёзное. Сам Чарльз дочитывал не слишком удачную книгу, которую начал читать просто чтобы занять свои мысли чем-то другим, помимо работы, проблем с детьми и… На территорию школы проникло ещё одно сознание. Это выматывало сильнее, чем Чарльз мог бы себе представить больше года назад, когда попросил Хэнка помочь Эрику Леншерру, что лежал на операционном столе медицинского кабинета. Но на этот раз всё было иначе. Разум принадлежал не тому, о ком подумал Чарльз. — Рейвен. Чарльз посмотрел на Хэнка, что резко повернул к нему голову, стоило произнести её имя вслух. Хэнку не нужно было ничего объяснять, он встал со своего кресла и сразу же направился в коридор, а оттуда и ко входной двери. Чарльз ехал за ним. Связавшись с Мией телепатией, он попросил её: «Забери всех детей с первого этажа. Пожалуйста.» А после сразу же вернулся к сознанию Рейвен. Это была точно она. Вот только она не шла к школе. Чарльз не мог ей ничего сказать — её тело было бессознательным. Её тело пульсировало, как одна большая рана. Её кто-то нёс на руках. Кто-то, кто ощущался для Чарльза пустым, несуществующим местом. Глухим углом. Хэнк распахнул дверь ещё до того, как они оказались возле неё. Магнето перешагнул через порог, осторожно держа на руках Мистик. Это были Магнето и Мистик. Мужчина в шлеме и костюме, что каждый раз отличался от предыдущего, и женщина — абсолютно голая, тёмно-синего цвета, с огненно-рыжими волосами, что зачесаны назад, а тело её, как змеиное, имеет чешуйки. Но кровь у неё была такой же — красной. А все синяки казались фиолетовыми и чёрными. Сам Магнето сильно хромал, но Чарльз даже не смотрел в его сторону. — Неси её за мной. — быстро приказал Хэнк и пошел в сторону медицинского крыла, ожидая, что Магнето последует за ним. Магнето выжидающе смотрел на Чарльза, будто ожидая от него чего-то. Но не дождавшись и слова, просто пошёл вперёд. Чарльз поехал следом, не сводя взгляда со своей сестры. В кабинете Эрик осторожно положил Рейвен на стол. — Что с ней? — спросил Чарльз, пока Хэнк начал кружить вокруг Рейвен, как можно осторожнее выявляя раны и повреждения. — Траск. — слова давались Магнето с трудом. Из-за собственной боли, из-за боли своей напарницы, из-за гнева и ненависти. — Она была под прикрытием в его лаборатории, она нашла на него столько грязи и компромата, что такое нельзя контролировать, но потом её рассекретили. Чарльзу было неинтересно слушать о всём том, чем они занимаются. Ему не нужно было услышать невероятную историю, где они каждый день спасают мутантов от гибели и от злых людей, что как один настроены против них всех. Ему хотелось узнать, что произошло с Рейвен, почему она выглядит так плохо, что с ней случилось. — Вывих левой лодыжки, плохая реакция нервов, огнестрельная рана в районе правого бедра, следы от удушья, частичное обморожение конечностей, перелом правой руки сразу в двух местах. — Хэнк старался звучать так, как звучал бы обычный врач в государственном учреждении. Получалось у него плохо. — Многочисленные ссадины. Болевой шок, потеря крови. И… Хэнк резко замолчал, нахмурился. — Что ещё? Взгляд Чарльза то и дело возвращался к рыжей макушке. Это была его сестра. Это он её подвёл, раз она выбрала уйти тогда, а сейчас лежит здесь поломанная и разбитая. — Я изучал её кровь. Она должна была уже регенерировать. Хотя бы частично. — В таком случае займись ею, не беря в расчёт её способности. — Хэнк согласно кивнул. Он быстро пересёк кабинет, доставая стерильные перчатки, повязки, вату, мелкие и крупные хирургические инструменты. Он достал обезболивающий препарат, и сразу же вколол его Рейвен, а после ещё один — для усиления эффекта. Чарльз никак не смог бы помочь Рейвен сейчас. Не теперь, когда она находится в медицинском сне, когда к её телу подключены несколько приборов, что отслеживают пульс и уровень кислорода, когда Хэнк мечется из стороны в сторону, за секунду успевая проделать миллион дел. Хэнк резко остановился, будто вкопанный, посмотрев на Магнето и Чарльза так, словно не видел их до этого. — Уйдите. Оба. И они вышли из кабинета. «У вас там всё в порядке?» Голос Мии раздался в голове Чарльза по обратной связи. «Да. Точнее нет, не совсем.» «Я могу как-то помочь?» Если бы всё было так просто. «Не думаю.» Чарльз завершил разговор с Мией. Но Магнето уже не было возле него. Краем глаза Чарльз видел, как хромая тот идёт к выходу из поместья. — Далеко собрался? Магнето замер, оглядываясь. — Я пришёл только чтобы вы помогли ей. И Хэнк прав, с ней что-то сделали, она больше не может регенерировать или меняться. Злость вытеснила в Чарльзе всё остальное. Страх за Рейвен и разочарование в Эрике, любовь и нежность, болезненно-сильная к ним двоим. Всё это отошло на второй план. — Ты перестанешь оставлять здесь всех, кого считаешь обузой, и дождешься, когда вердикт Рейвен станет однозначным. — ровным тоном Чарльза можно было резать, им можно было ранить. — И если ты её хоть немного уважаешь или дорожишь ею, то ты выждешь того момента, когда она сама тебе ответит — пойдет ли она за тобой снова или останется. Магнето молчал. Его плечи ссутулились, сводились вместе. Он осторожно снял шлем, снял щиты и барьеры. — В прошлый раз ты сказал, что я больше не смогу остаться. — В прошлый раз я хотел, чтобы ты остался хотя бы ради сына. — Эрик дёрнул головой словно от пощёчины, стоило Чарльзу упомянуть Питера. — Но сейчас я знаю, что Рейвен хотела, чтобы ты остался здесь ненадолго ради неё. Ради человека, который вместе с тобой пошёл в ад, а сейчас с ней, блядь, происходит чёрт знает что. Поэтому ты останешься, но не потому, что я так сказал, а потому, что хотя бы у Рейвен должен быть выбор. — Они убили Эмму и Азазеля. — Эрик звучал так, будто намеревается прямо сейчас найти их убийц и прикончить их. Он звучал так, будто это было хорошим оправданием, чтобы уйти опять. — И поэтому ты бросаешь ещё и Рейвен? Очень разумно. Чарльзу было жаль. Он не знал ни Эмму, ни Азазеля близко. Они ни разу не общались, за исключением одного-двух слов, да и то они всегда враждовали. Сначала они были с Шоу, потом с Магнето. Но Чарльзу правда было жаль. Он знал, что означало терять своих людей. Эрик не находит слов и потому возвращается к Чарльзу, останавливаясь в метре от него, прислонившись к стене спиной. Они могли бы пойти в гостиную, что находилась поблизости или на кухню, что была ещё ближе. Но Чарльз не мог отъехать даже на лишний сантиметр. Он чувствовал сознание Рейвен. То, каким слабым оно было. Каким сонным казалось из-за седативных и обезболивающих. Они ни о чём не говорили. Они просто ждали, когда наконец появится Хэнк. Только почти через два часа дверь кабинета открылась. Операционный стол был свободен, и Рейвен занимала место на койке. Она спала крепким сном, сморенная битвами и войнами, выстрелами и криками, а также всеми теми препаратами, которыми Хэнк её накачивал. Сам Хэнк выглядел не лучше неё. Такой же бледный, с осунувшимся лицом. Он сжимал руки в кулаки, только чтобы пальцы не дрожали так явно. Он не смотрел в глаза ни Эрику, ни Чарльзу, слишком уставший для драмы любого рода. Он отступил в сторону, так, чтобы Чарльз мог проехать в кабинет. Чарльз остановил кресло только возле койки, на которой лежала Рейвен. Её рука была полностью зафиксирована. Все раны — промыты и обработаны, заклеенные и чистые. Ей не было плохо. Но её сознание ощущалось иначе, чем когда-либо до. — Что по поводу регенерации? Хэнк поправил очки, что и так идеально держались на переносице, свидетельствуя о своей напряжённости. — Нужно больше тестов и результатов, сейчас я мало могу сказать. Но… — Хэнк на секунду замолчал. — Она словно утратила часть своей мутации. Чарльз опустил свою ладонь на голову Рейвен, что мирно покоилась на подушке. Она казалась расслабленной и спокойной. Она, скорее рефлекторно, чем намеренно или осознанно, приоткрыла свои глаза. Посмотрев на Чарльза абсолютно неясным взглядом, она снова закрыла веки. Чарльз улыбнулся. Рейвен была жива, и она обязательно будет здорова. Нужно только время. — Хэнк, будь добр, можешь осмотреть и наложить шов на ногу Эрика? Я не думаю, что это займет много времени. Хэнк неуверенно посмотрел на Эрика, и Эрик только скрестил руки на груди. — Мне не нужны подачки. Как же всё это утомляло. — Ты в моём доме и ты будешь следовать моим правилам. Здесь никто не будет истекать кровью и балансировать между обмороком от потери крови или шока и инфекционного заражения крови просто из-за своей гордости. Чарльз испытывающе смотрел на Эрика. В нём кипела усталость, а оттого хотелось сделать хоть что-то, что скажет Эрику о гневе Чарльза, о том, что он его не простил и не знает, сможет ли. Сделать что-то резкое и злое, что-то, что будет в духе Эрика, а не самого Чарльза. Взять его за плечи и хорошенько встряхнуть, просто чтобы он открыл глаза и увидел, где и с кем находится. Что-то вроде: «Любезный, ты тут больше ни черта не решаешь, поэтому завались нахер и следуй указаниям, ведь мне не составит труда завладеть твоим телом.» Хэнк наложил Эрику шов, даже не предложив обезболивающее. Чарльз хотел остаться с Рейвен. Ему не составило бы труда просидеть всю ночь у её кровати, ожидая, когда она проснется, и готовый в любой момент сказать пару слов о том, как она ему дорога. Но Хэнк выглядел так, словно распадётся на части прямо возле её тела. И все его мысли и желания были полны тем, чтобы остаться наедине. Чтобы иметь возможность сказать ей пару слов до того, как она очнётся. Именно поэтому Чарльз выехал из кабинета, пожелав Хэнку доброй ночи. Двигаясь в свою комнату, Чарльза окликнули: — Чарльз, — Чарльз остановился, но не обернутся. Это был Эрик. Конечно, это был Эрик. — Я могу пойти к тебе? Чарльз ненавидел Эрика за ту наглость, что в нём была. За этот неуместный вопрос. За то, что он уходил бесчисленное количество раз, а сейчас спрашивал такое простое и обыденное «Я могу пойти к тебе?», словно ничего между ними не было. Словно полгода назад Чарльз не сказал, что его здесь никто не ждёт. Словно два с половиной часа назад он не сказал, чтобы Эрик оставался только ради Рейвен, ведь она этого заслуживает куда больше, чем кто-либо ещё. Во рту пересыхает. Чарльз ненавидит Эрика до невозможности сильно. Ненавидит каждое его движение и каждый его выбор, каждое его убийство и погрешность, он ненавидит каждое правонарушение, что он совершил, он ненавидит каждое слово, что он сказал, ненавидит все те прикосновения, что были, ненавидит с такой силой, что она едва умещается в Чарльзе. Но вся эта ненависть парализуется, отменяется. Не берется в расчёт вовсе. Потому что любит он его больше. — Да. В спальне Чарльза всю ночь горит прикроватная лампа. Чарльз достаёт из тумбочки какие-то таблетки от боли и даёт их Эрику, пусть тот и не просил. Эрик всю ночь обнимает его руками, прижимаясь к его спине. Эрик утыкается лицом в шею Чарльза, оставляя мурашки от коротких поцелуев. А Чарльз слушает его дыхание и сердцебиение, выводит непонятные узоры на внешней стороне ладоней Эрика. Поэтому, когда под утро Эрик говорит: — Нужно будет объединить несколько групп Братства, но это займет время. Я… Я могу ненадолго задержаться? Чарльз не может не согласиться.

Been wondering if your heart's still open

And if so I wanna know what time it shuts

Simmer down and pucker up

I'm sorry to interrupt

It's just I'm constantly on the cusp

Of trying to kiss you