Одиночество

"Мило." Сунь Укун невольно вздрогнул, когда насмешливый голос разрезал устоявшуюся тишину. Он прекрасно знал, что Макак был здесь, уж Великого Мудреца, равного небу, чужим теням обмануть не удастся. Чего он не ожидал, так это разговора. Обычно тень лишь смотрела и не приближалась. Царь Обезьян прислушался к сопению над плечом - МК не проснулся, хорошо, - и бросил недовольный взгляд на прислонившегося к стене и сверкавшего самодовольной ухмылкой демона. "Не знаю, что тебе нужно, но говори тише," - шептал Укун на грани слышимости, знал же прекрасно, с кем имел дело. Макак только дёрнул ухом и усмехнулся ещё довольнее. Он пристально наблюдал, как Боевой Будда заботливо укладывает на кровать уснувшего у него на руках ученика. МК в последнее время очень старался овладеть своей обезьяньей формой, возможно, даже слишком усердствовал с этим. Он тренировался упорно, - упрямо, - не удивительно, что под конец очередного дня совсем выбился из сил и отрубился, стоило только присесть под деревом перед возвращением домой. Макак видел, как Царь отправлял сообщение свину, что мальчишка переночует на Горе цветов и плодов, ответом было сухое "хорошо". Похоже тот всё ещё не слишком тепло относится к Царю. Тень может сказать, что Укуна это расстраивает, и что, разумеется, ничего он с этим делать не будет. Как и всегда, в общем-то. Макак был вполне доволен положением дел. Потому что если и было в мире существо, которое он ненавидел почти столь же, сколь Танского монаха, то это был проклятый свин. Сколько откровенного дерьма пришлось перенести Укуну из-за него и его лживого длинного языка? Что бы об этом ни думал теперь сам Царь Обезьян, тень и близко не был столь всепрощающим. Оттого было ещё забавнее смотреть на бессилие свина, когда его собственный сын находил в "сомнительной" бессмертной обезьяне чуть ли не третьего отца. Доверял ему, подражал ему и ценил время, что мог провести с ним. Со временем оборотень, похоже, примирился, но Макак знает на что давить, чтобы сделать больнее, так что свину определенно стоит держаться подальше от его Царя хотя бы в этой жизни. Он не позволит ранить Укуна снова. Тем временем руки, что однажды убили его, что растерзали Небеса и могли в любой момент разрушить целый мир, аккуратно укрывали ребенка покрывалом, мягко трепали волосы, как в пожелании добрых снов, и это казалось сверхъестественным. Нет, Великий мудрец, равный небу, всегда имел наклонность заботиться о подданных как о собственных детях. Он называл их своими со времён "коронации", защищал их остервенело и во всем свете ценил, буквально, только лишь их. Но сейчас... Сейчас было иначе. В действиях Царя сквозила непривычная глухая скорбь, привязанность вызывала надежду, но вместе с ней приходил страх и всё это буквально сводило каменное сердце с ума. Макак мог слышать плачь, клубившийся в лёгких, и мольбы, застывшие на губах. Сунь Укун медленно утопал в неуверенности и неспособности разделить с кем-либо свои мысли. Очень тяжёлые и запутанные мысли. Макак незаметно вздыхает. Что делал бы молчащий Царь, если бы рядом не было того, кто слышал даже невысказанные слова? "Он не принадлежит этому месту." Тень говорит грубо, приглушённо, но твердо. Он слышит как замирает чужое дыхание. Над отчаянием одинокого мудреца хочется посмеяться, но у него не получается. Укун оборачивается медленно, выражение его с трудом можно описать, что-то между обидой, болью и пониманием. В тусклом свете он выглядит как сломанная статуя самого себя. "Все обезьяны мои дети, а гора их дом," - глухо отвечает он. Оба понимают, что дело вовсе не в этом. Макак смотрит серьезно, требовательно, и Мудрец вздыхает побежденно. С каких пор его так легко одолеть? "Не здесь," - только и просит он. Тень кивает, выходит на улицу, зная точно, что Царь Обезьян последует за ним. Солнце почти скрылось за горизонтом, небо меняло ало-фиолетовые цвета на тёмно-синий, а обитатели Горы цветов и плодов уже спрятались в своих убежищах, чтобы лечь спать в окружении своей родни. Два демона рядом молчали, не зная, с чего начать. Укун явно не горел желанием говорить в принципе, а Макак не сказать, что мог его понять в этой ситуации. У Лю'эра когда-то была семья. Были родители, были сестры и братья, потом был сам Сунь Укун, и демон не чувствовал себя совершенно потерянным. У него были корни, были воспоминания, было что-то, что заполняло особое место в душе. Каменная обезьяна, что не имела ни семьи, ни рода по праву своего рождения, совсем не знала, чем же это место заполнить ей. Оттого внутри постоянно саднило, ныло, заставляло Укуна так отчаянно держаться за семьи, что он мог создать вокруг себя сам. Его дети с Горы цветов и плодов, братство, пилигримы - все были для него опорой, и всех он в той или иной степени потерял. Сейчас боль стала практически ослепляющей. Перед глазами его ребенок, что исчезает в золотом мареве. Это нужно прекратить. "Ты его душишь," - начинает Макак. - "Сколько раз за последнюю неделю он оставался с тобой? Сколько раз ты не отпускал его домой?" "Я не удерживаю его! Говоришь, словно он здесь заперт!" - В своём возмущении он оскаливает клыки. Тень знает, что он сам верит в это. "Ты его мастер. Кроме тренировок, ты должен следить, чтобы он отдыхал. Прекрати держать его при себе." "Я не держу. Я пытаюсь быть рядом, когда нужен ему." Царь Обезьян недовольно морщит нос. Он обещал больше не бросать МК, и только лишь остаётся верен своему слову. Он старается быть лучше, разве это плохо? "Когда ты нужен ему, или когда он нужен тебе?" Великий мудрец, равный небу, сжимается всем телом, сцепляет зубы, обнимает себя болезненно. Его убить невозможно, сколь ни пытайся ранить тело, но стоит затронуть кровоточащую душу - и он пропал. Когда Царь закрывает глаза, видит золотой столб и плачь поднимается из лёгких в глотку. "Он был рождён из того же камня, что и я," - через силу произносит. - "Он мой преемник, самое близкое существо в мире для меня, он единственный, кто так похож на меня, он... Он единственный, кого я могу назвать родным." Он моргает, алые склеры оттеняют золото зрачков. Его лицо ломается поступающими слезами и дрожью, поглощающей черты. "Я не знаю, что мне делать, если он умрёт." Лю'эр не отвечает, только шагает ближе и сжимает в обьятиях. Демон в его руках не кажется более Боевым Буддой, Великим мудрецом или даже Прекрасным Царем. Просто Сунь Укун. Тот, кого он знает уже тысячелетия, и кого клялся защищать. Воин долго отсутствовал, и душу героя успели истерзать. Сейчас всё, что он мог - это штопать и бинтовать чужие раны, обезболивать, утешать. На его плече тихо плачут, но каменное сердце - он слышит - кричит громче. Как в тот раз, когда небо рвалось и змеи шипели победоносно. Как когда он слышал битву учителя и ученика, где первый проиграл. Как когда он кричал не скрываясь, переживая чужую смерть. Было глупо думать, что после стольких потерь Укун сможет справиться с этой. Он долго держался, старался вести себя как ни в чем не бывало, но вода камень точит, и вот он уже сломался. Тень рядом, собирает осколки преданно и самозабвенно. Позволяет выплакать боль и страх. Какого это, обрести наконец родное существо и сразу едва не потерять? "Он жив, персик." Макак гладит напряжённую спину, помогает присесть на серую в вечернем свете траву и опускается рядом. Он позволяет своим теням класть руки на чужие плечи и колени, знает, это напоминает Царю о давних временах, когда его подданные могли говорить и мыслить, когда они точно так же хватались за своего правителя, стоило ему загрустить. Укун выдыхает, представляет, что снова там, тысячу лет назад, и рядом не только воин, но и старейшины. Его полководцы, его воины, его дети. Он представляет, что в Пещере водного занавеса снова шумно и людно, что стоит ему устроить пир, на него обязательно явятся его братья, и что они будут все вместе смеяться до хрипоты и пить до самого утра. У него была семья. Он сам её выбрал. Потом у него была ещё одна. Совсем маленькая и тяжёлая, но всё ещё любимая, проверенная в долгом пути и потерянная точно так же. Сейчас он строил новую семью. История повторяла себя неумолимо, и не описать словами, как ему было страшно. Но одно всё ещё оставалось неизменным. Его тень была рядом, как отголосок прошлой жизни, напоминание о том, что она существовала. Он стал якорем, чем-то постоянным, неизменным. Тем, кто обещал больше не уходить. В его руках Укун смог вдохнуть свободно. "Завтра я отправлю МК домой. Ему нужно отдохнуть и провести время с друзьями," - говорит он тихо. Макак довольно кивает. "Он будет в порядке," - заверяет в ответ, но мудрец и сам это знает. Тень усмехается почти весело: - "Если хочешь, прослежу за ним." Укун на это смеётся слабо, но весело: "Ты так же ужасен, как и я." На это ответить нечего, он согласен. Они похожи, "одинаковые", как когда-то сказал МК. Иногда это помогает, иногда мешает, но они всё ещё здесь. Раз за разом возвращаются туда, где должны быть. "Знаешь, если он будет в опасности, то позовёт. Я всегда услышу, скажу тебе, и в мгновение Ока мы уже будем с ним." "Звучит отлично," - кивает Царь и шмыгает немного носом. "Мило," - хмыкает Тень. На этот раз мудрец всё же смущается. "А, раз уж у нас договоренность теперь." - Макак сощуривается и смотрит в золотые глаза упрямо. - "Я устал спать на деревьях, пусти меня домой." Сунь Укун удивлённо моргает. Каменное сердце теплеет при слове "дом", и он соглашается без сомнений. "Но кровать одна, тебе придется спать на диване." "Не придется."