Призрак

До прозрачности бледная кожа, впалые щёки, скорбно поджатые губы: новый гитарист напоминал Трейси или призрака, или вампира. Роланд даже вёл себя как потустороннее существо. Он подкрадывался так тихо, что можно было схватить инфаркт, и пил кровь всех коллег по группе. Ему не нравилось, как стучит Фил. Он категорически возражал против синтезаторов и демонстративно морщился, когда Ник пел Shivers. Трейси же заработал замечание по поводу басов — и Роланд даже не вздрогнул, когда крепкий новозеландец расправил свои широченные плечи. — Ты, блядь, что, — прорычал Трейси, — тут самый умный, нахуй? — Выходит, что так, — Роланд едва заметно пожал плечами. Мистика какая-то, но Роланд совершенно его не боялся. И не потому, что Трейси его не пиздил: пиздил — и ещё как. На скуле до сих пор пурпурным пятном расплывался кровоподтёк, и Трейси оторопело смотрел на него, пытаясь понять, что с Роландом, блядь, не так. Зачем он постоянно до него доёбывается, если все эти доёбки заканчиваются банальной дракой? Не нужно быть математиком, чтобы вычислить вероятность: ещё одно критическое замечание, и Роланд получит по ебалу безо всяких статистических аномалий. — Лучше щемись, придурок, — рыкнул Трейси, хватаясь за ремень бас-гитары. — Лучше прислушайся хоть раз к тому, что я говорю, — с леденящим презрением парировал Роланд. Такая паранормальная настойчивость обычно вызывала лишь одно желание: отпиздить, чтобы не досаждал. Но сейчас, вглядываясь в спокойное лицо Роланда, Трейси вдруг ощутил что-то вроде крепкого мужского уважения. Сколько людей, в конце концов, не отказывались от своих убеждений, даже если эти убеждения пытались из них выбить? Под бледной кожей виднелись сполохи лопнувших сосудов, но Роланд, кажется, не боялся огрести вновь. Иначе бы он уже закрылся в кладовой, где хранились провода, сломанные платы и прочий студийный хлам. Трейси дал ему миллиард шансов съебаться, но Роланд всё ещё стоял перед ним, такой же надменно-невозмутимый, как обычно. Он точно призрак, думал Трейси, с лёгким неверием всматриваясь в их нового гитариста. Или любая другая мистическая ебанина, не сомневавшаяся в своём бессмертии. — Ладно, блядь, — Трейси расставил ноги и покрепче упёрся ковбойскими сапогами в пол. — Показывай, что ты там опять придумал. Роланд только вскинул тёмные брови. Трейси соврал бы, говоря, будто ему похуй на эти брови, на слегка приоткрытый от удивления рот и от взгляда, который выискивает в его лице какой-то подвох. Так-то, мистер Хауэрд, тоже поломайте голову над моим поведением. Мрачное удовольствие накатило тяжёлой волной при мысли, что ему всё-таки удалось выбить Роланда из колеи. — Эм… — растерянно протянул Роланд. — Так. Сейчас. Он шагнул за спину Трейси и пропустил тонкие руки под мышками. Длинные пальцы — поначалу неуверенно, но затем всё смелее, — зажимали лады, скользили по витым толстым струнам, вынуждая бас пульсировать глухо н низко. Трейси покорно терпел и острый подбородок, болезненно упиравшийся в плечо, и странный одеколон Роланда: что-то сырое и пробиравшее до костей, будто дождь в феврале. Роланд и сам пробирал до костей, вынуждая метаться между острым раздражением и ненормальным любопытством. Но оставаться равнодушным не получалось: по крайней мере, Трейси таких людей не знал. — Так, смотри, — шершавый голос Роланда, как и его дыхание, приятно щекотали ухо. — Эти пальцы — вот сюда. А вот эти… Нет, Трейси, не так. — Так ты объясни, блядь, нормально. — Я пытаюсь. — Хуёво, блядь, пытаешься. — А ты хуёво, блядь, стараешься. Хохот заклокотал в горле Трейси. Следом рассмеялся Роланд — и Мик с Филом, таскавшие усилки, недоумённо переглянулись. Ник же глубокомысленно заметил, что этих двоих явно околдовал волшебный дракон Пых. Других причин, почему Роланд не провоцировал Трейси на драку, а Трейси не пытался Роланда убить, он попросту не видел. Трейси же сам себя пытался убедить — и порой даже успешно, — что всё это ради группы. Хватит, в конце концов, превращать каждую сессию в гладиаторский бой, пора уже наладить нормальные отношения (ха) и стать нормальным (ха-ха) коллективом. Да и маскировать свой ненормальный интерес к Роланду раздражением по поводу замечаний уже не получалось. Трейси казалось, что все давно всё понимают, а о его пробирающей до костей влюблённости тушью выведено на лбу. *** Концерт TheBirthdayParty проходил по привычному сценарию: маршрут клуб → преисподняя. Потусторонние завывания Ника тонули в возмущённом гуле толпы, скрежет гитар оттенял звон битого стекла, а в музыкантов вместе с плевками летели оскорбления. Трейси, увернувшись от пивной банки, пришёл к однозначному выводу: ради этого совершенно точно не следовало покидать Мельбурн. Они наивно полагали, что вот в Лондоне-то знают, как делается музыка. Но Лондон, охваченный синтезаторной лихорадкой, посчитал их прямолинейный, как топор, ноу-вейв примитивным и устаревшим. В Великобритании даже протест получался элегантным: куда уж им, неотёсанным австралийцам. Трейси не понимал, чего ради они упрямятся, но старался получать от происходящего удовольствие. Ковбойская шляпа, рубашка-сеточка, сапоги из дублённой кожи: раз вы считаете меня неотёсанным австралийцем, что ж, получите, распишитесь и не забудьте взять квитанцию. Роланд тоже выпячивал свою австралийскость, нося исключительно клетчатые рубашки и подчёркивая их старомодными армбендами. Куда скромнее себя вели Мик и Фил, а Ника одёргивали даже Трейси с Роландом: в конце концов, если хочешь получить хоть немного денег за концерт, не нужно выкрикивать оскорбления. Но чаще оскорбления прилетали с той стороны сцены. Трейси уловил краем глаза, как Роланд склонился над кем-то из слушателей и что-то ответил, презрительно поджав губы. Слушателю ответ, очевидно, не понравился. Кто-то из толпы рванул к краю сцены, вцепился в деревянный бордюр, пытаясь вскарабкаться — и Трейси бросился туда прежде, чем обдумал, что будет делать. — Роланд, назад, нахуй! — рявкнул он, вставая между гитаристом и краем сцены. — А ну сюда иди! — послышалось откуда снизу. Желающий подраться — или, вернее получить крепких новозеландских пиздюлей, — всё-таки вскарабкался на сцену и тут же улетел обратно в толпу. Трейси, совершенно не интересовавшийся судьбой пострадавшего, схватил Роланда за локоть и уволок со сцены в гримёрку. За его спиной постепенно затихали и голос Кейва, и гитара Харви: сегодняшний концерт закончится бегством или жертвоприношением, это точно. В гримёрке, похожей на аквариум из-за соцветий плесени, Трейси едва ли не швырнул Роланда в стену. Кровь по-прежнему шпарила по венам кипятком. Какого чёрта он всё постоянно лезет на рожон? Да, Роланд был плечистым и высоким — даже выше Трейси, — но и тощим, как палка. На солёных чипсах, что они воровали из супермаркетов, мышцы не нарастишь. Что с ним, блядь, нахуй не так? — Роланд, блядь! — рявкнул Трейси, ударяя ладонью по стене. Боль током рванула от запястья к локтю. — Объясни мне, вот какого хуя? — Он оскорблял коллег, — спокойно ответил Роланд. — Я не мог молчать. — Всё ты, блядь, мог. А если бы он успел вылезти на сцену? — Трейси схватил его за подбородок, вынуждая опустить взгляд. — Я этим вопросом задаюсь с самого начала, так что, может, ты меня наконец просветишь: что, блядь, с тобой не так? Нравится получать по ебалу? — Нет, — неожиданно прямо и честно произнёс Роланд. — Мне нравятся пасмурная погода, песни Ли Хейзелвуда, истории про убийства и похищения… Но нет, по ебалу мне получать не нравится. — Так какого, блядь, хуя, Роланд? — Он сказал, что ты уёбок. А я велел ему вернуться в свою деревню и дальше ебать козлов. Его словно окатило тёплым летним ливнем. Пожалуй, только Трейси Пью и мог растрогаться из-за того, что ради него Роланд отправил кого-то ебать козлов. В конце концов, они ведь не изнеженные англичане: обойдутся как-нибудь без церемоний, прелюдий и красивых слов. Трейси прислушался к тому, что происходит на сцене — кажется, Ник делился своим бесценным мнением по поводу британской политики, — и решил, что пара минут у него есть. Тонкое запястье Роланда казалось болезненно-хрупким в широкой мозолистой ладони Трейси, колдовские глаза с гипнотической чернотой зрачка не позволяли отвести взгляд, а губы отдавали горечью табака вперемешку с обжигающим вкусом мяты. Роланд не сопротивлялся; он вообще вёл себя так, будто всё нормально, ожидаемо и давно им спланировано — никаких статистических аномалий. Прохладная, как прикосновение ветра, рука скользнула по широкой груди, забралась под сетчатую рубашку, скользнула вниз — к вогнутой молнии на кожаных брюках. Ник распинался по поводу королевы, Мик и Фил умоляли уйти его со сцены, пока их всех не перевесили там же, а Трейси не видел ничего, кроме серебряной радужки и шершавых от туши ресниц. Весь мир будто сузился до точки зрачка — и хуй бы с ним, с Лондоном и уёбками, что их всё время освистывали. Не притащи Ник его в группу, встретился бы он с Роландом? Статистика подсказывала, что это маловероятно, и Трейси полностью был с ней согласен. — Так ты из-за меня… — выдохнул Трейси, слегка отстраняясь от Роланда. — Что с тобой, блядь, не так? Я ведь могу за себя постоять. — Я знаю, Трейси, — уголки губ Роланда слегка приподнялись. — Но дело ведь не в этом. — А, сука, в чём? — В том, что мне глаза кровавой пеленой застилает, когда я такое слышу. — Тебе?! Ты ж, блядь, само спокойствие! — О, ковбой, я умею удивлять. С треском распахнулась старенькая дверь, являя им жизнерадостного Ника и встревоженных Мика с Филом, которые, вероятно, уже попрощались не только с карьерой, но и с жизнью. Трейси нехотя отшатнулся от Роланда, искренне — хоть и не слишком человечно, — сожалея о том, что лекция профессора Кейва закончилась так рано. Когда он теперь окажется наедине с Роландом? Услышит совершенно обычный голос, никак не вяжущийся с потусторонней внешностью? Вновь ощутит, как мир сужается до одного человека, одной потребности и одного желания — быть рядом, касаться, слушать, вдыхать, погружаться футом за футом в его странный, тёмный мир? Трейси надеялся когда-нибудь понять, почему Роланду настолько наплевать на вред, насмешки и критические замечания. Возможно, всё дело в том, что кто-то уже делал ему больно? Когда в ядовитой усмешке изгибаются любимые губы, наверное, тебе всё равно, что скажет какой-то там новозеландец из твоей группы или журналист, возомнивший себя музыкальным критиком? Они плелись по инкрустированным инеем улочкам Лондона, волоча с собой инструменты и усталость от этого города. Трейси плёлся позади, вглядываясь в растрёпанный затылок и ссутуленные плечи их нового — а по сути уже давнишнего, — гитариста. Он знал совершенно точно, и к гадалке ходить не надо: теперь Роланд будет являться ему ночами будто призрак.