Моракс

      Чайльд смотрит на огни Гавани так, словно они сотворены из совершенно иной материи, чем всё, что он когда-либо видал в Снежной. Крики, запахи, даже свет здесь, в Ли Юэ, ничуть не похож на Снежную. Здесь ярче, теплее, и на пристани собрано столько нарожу, что едва можно протолкнуться. Тарталья вынужден следовать за господином Чжун Ли, крепко сжимающим его руку, да крутить головой.       Мужчина ведёт его куда-вперёд, так ни разу и не обернувшись, лишь покрепче сжимает его ладонь в своей. Чайльд не смеет возражать. Он лишь следует сквозь толпу, кое-как придерживая на бедре кинжал, да пытаясь не спотыкаться в длинных грязных платьях торговок. — Боюсь, кухня Снежной здесь не пользуется особым спросом, — говорит Чжун Ли спокойно, будто его слова легко разобраться в этом гомоне. — Я подыщу нечто, хотя бы отдалённо её напоминающее.       Тарталья не возражает. Он просто не хочет кричать в эту толпу, так и не зная, будто ли он вообще услышан. Да и есть ли прок? Вряд ли он разбирается в какой-либо кухне лучше господина Чжун Ли, тем более в незнакомом ему регионе. Он не все блюда Снежной-то ел, всегда ограничиваясь лишь тем, что может позволить себе неожиданно разбогатевший простолюдин, что уж ему судить о Ли Юэ. К тому же, сейчас он готов съесть совершенно что угодно, хоть бы и десять раз непонятное блюдо.

***

      Выбранное господином Чжун Ли местечко тихое и скромное. Оно почти не привлекает к себе внимания, но Тарталья всё равно ощущает, что за неприметным фасадом что-нибудь да кроется. Кто знает, быть может, таково уж пристрастие этого невозможного дворянина — всегда и везде прятать силу за неприметностью. Впрочем, может, это Чайльд становится слишком уж чувствительным. Скорее всего, он придумывает себе то, чего нет. — Итак, я хотел бы, чтобы Вы служили мне, друг мой, — наконец говорит Чжун Ли после того, как убеждается, что собеседник сыт. — И раз уж мы находимся в регионе контрактов, была бы весьма кстати заключить один такой.       Чайльд вздыхает, но всё же кивает. Конечно, регион контрактов. Как он мог забыть? — Однако я не умею читать, — напоминает он несколько неловко. — Если это не составит никаких затруднений…       Чжун Ли останавливает его одним лишь жестом руки. Он не заставляет умолкнуть слугу, вовсе нет. Он лишь призывает к тишине своего товарища, поднявшего на слух несущественную тему. — Я же умею читать, — напоминает Чжун Ли. — И писать. Мы договоримся об условиях, и я могу составить бумагу. Однако понятие контракта несколько шире, чем закреплённые печатью слова на листе. Нам вовсе необязательно что-либо писать. Можно договориться устно.       Тарталья морщится. Устно? Что за ерунда у них получится, если она не будет нигде закреплена? О, он слишком хорошо знает устные договорённости. Дворяне вокруг него только тем и занимались, что договаривались, а затем втыкали друг другу ножи в спины. Очаровательная форма связи. — Я вижу, Вас не особенно прельщает моё предложение, — замечает Чжун Ли с едва заметной улыбкой. — Что ж, тогда я составлю контракт на бумаге. Однако здесь, в Ли Юэ, даже просто произнесённое вслух обещание считается контрактом.       Чайльд фыркает. — И кто же это контролирует? Нельзя же за всеми уследить.       Мужчина вовсе не улыбается. Он отвечает совершенно серьёзно и просто: — Моракс. Я оставил свой пост на некоторое время, это так. Я бежал, словно предатель, поглощённый собственной жадностью. Я испугался навредить собственному народу, когда обязан был продолжать следить за его судьбой. Однако эта моя обязанность остаётся неизменной. Контракты здесь священны, и никто, ни единая душа, не смеет нарушать их без последствий.       Тарталья нелепо хлопает глазами. Скрытая сила этих слов, спокойное благородство, с которым господин Чжун Ли из произносит, всё это удивляет Чайльда. Он не раз уже слышал, каков бывает господин Чжун Ли, когда он рассуждает на серьёзные темы, однако никогда ещё не замечал за его репликами столько таящегося огня. Что же это? Неужели же это и правда падший Бог? Но отчего он тогда пал? Отчего сдался? Неужели же можно обладать такой внутренней силой и проиграть соблазну? — Можете быть покойны, я не нарушу нашего договора. Но и Вам следует быть осторожнее с исполнением обязательств. Моракс не терпит нарушений. — Однако к чему я Вам? — интересуется оборотень. — Я преступник уже, разве нет? Я не сильнее Вас, если вовсе и не слабее. К чему Вам это?       Чжун Ли лишь негромко фыркает. — В этом Вы и ошиблись, друг мой. Вы куда меня сильнее. Сила бывает не только физической, — с улыбкой наставляет мужчина. — Несомненно, она тоже важна, особенно для создания Вашей профессии. Однако куда важнее сила духа. У Вас, её, пожалуй, больше, чем у меня. Чайльд застывает. Он сильнее по духу? Он, потерянная в собственных мыслях лисица, убивавшая монстров в ночи, а сейчас ставшая и вовсе преследуемой на собственной родине? Как же так? Неужели же бывает такое?       Господин тоже бежал, это так. Рождённый здесь, в жаре Ли Юэ, он почему-то направился в Снежную. Он оставил Гавань и обосновался в регионе любви на долгое время, даже завоевал доверие самой Царицы и получил разрешение оставить столь важного для неё жильца.       Однако господин Чжун Ли же чего-то стоит. За него точно будут бороться, и не один человек, а множество, уж Тарталья уверен. Чайльд видел доброту и радость в глазах девочки, подававшей им еду, когда они остановились на господине Чжун Ли. Видел все улыбки, которыми этот мужчина обменивался с окружающими. Он здесь чего-то да стоит, это точно.       А что Тарталья? За него бы не дали ни единой моры даже там, на родине. Он был ценен только своей семье, и с той едва ли мог увидеться. Друзей у него не было, как, собственно, и особенно настырных врагов. Он ведь Никто, так, жалкий служитель Богини, не дворянин даже, на которого можно и не смотреть. Пускай исполняет свои обязанности как следует, а всё остальное уж приложится. Никому нет до этого дела. — Позвольте не согласиться, — бормочет Чайльд. — Я куда меньше Вас, господин Чжун Ли. Я не так благороден, не так образован, не так… В общем-то, я всем Вас хуже.       Господин Чжун Ли немного печально улыбается. — В этом и есть благородство, друг мой, — отзывается он мягко. — Не считать свои действия благородными. Вы же олицетворение верности и отваги. Когда чудовище поселилось в Вас, Вы не потеряли голову и не бежали. Вы боретесь с ним, пускай и не можете обуздать окончательно, и крепко держите свой меч против него. Я же не смог. Раз охваченный жадностью, я пал пред ней. Я не нашёл в себе Ваших сил. Так позвольте же мне наблюдать за Вами. Позвольте остаться подле Вас.