Shadow shadow

— Цзю-гэ, пожалуйста, пожалуйста, мне нужно, мне так нужно! Дрожащие пальцы тянутся к пуговицам чужой пастельной рубашки, отчаянно мнут воротник. Кожа под тонкой тканью такая нежная, такая теплая, а кровь под ней пахнет так соблазнительно сладко, что клыки зудят в с трудом сдерживаемом желании вцепиться в быстро-быстро бьющуюся артерию. Цзю-гэ пока не сказал «да». Нужно держать себя в руках, даже если желание жажда, отвратительный, скручивающий в тугую петлю внутренности, голод, который не возможно сдержать, от которого невозможно скрыться, оседающий в костях, приводящий сломленный разум в состояние чистого безумия столь невыносимо. Шэнь Юань, кажется, умрет, если Цзю-гэ скажет «нет». Мягкий, специально для него, только для него, голос брата смертным искушением льется в уши, невесомо ласковая рука гладит по спутанным волосам на затылке, подначивая. Сердцебиение такое спокойное, такое убаюкивающее. Было бы здорово спрятаться меж ребер Шэнь Цзю, и остаться там навсегда, слушая только этот безмятежный ритм. Без крови он может продержаться максимум неделю. Если сорить себе жаждой дольше — можно потерять остатки рассудка и в приступе полоумия наброситься на ближайшую доступную жертву. Так легко потеряв разум, вероятность осушить досуха несчастную душу слишком высока. Ему повезло не подвергаться подобному, но. — Тогда а-Юань волен взять все, что ему требуется. Цзю-гэ так добр. Слишком добр к такому отвратительному чудовищу, которым стал Юань. Сколько времени ему понадобится, чтобы возненавидеть то, он чем стал. Шэнь Юаню вот много времени не понадобилось. Достаточно было в первый раз выпить чужую кровь. Но Шэнь Юань, слишком отчаян, слишком жаден, чтобы сопротивляться предложенному на серебряном блюде бесценному дару. Со звонким стуком падают на пол пуговицы любимой рубашки брата. Тихий всхлип срывается с идентичных губ, стоит клыкам Юаня так легко порвать хрупкую, ароматную кожу, уже разукрашенную шрамами от клыков. Бесконечная сладость наполняет вкусовые рецепторы. Тонкое тело в его руках расслабляется в неестественной неге, потерявшей вмиг все силы рукой прижимая чужую голову ближе к своей уязвимой шейке, играя с волосами на затылке. Сдавленный тихий вздох раздается сверху и размякнувшее тело остаётся в вертикальном положении только при поддержке его рук. Сладкий. Цзю-гэ самый сладкий, на смотря на острый язык и горький нрав. Юань ест предельно аккуратно, не давая ни одной капле пролиться мимо, и медленно, чтобы Цзю-гэ не стало внезапно плохо от слишком быстрой кровопотери. Он не имеет права быть небрежным, удерживая в жадных, загребущих руках огонек чужой жизни. Кровь теплится в груди, стекает по пищеводу, наполняя желудок, прогоняет голод. По тяжёлому телу пробегает дрожь, а набитая ватой голова слабо кружится. Пелена отчаяной нужды постепенно отступает. Но никогда полностью не уходит. Укус вампира самым грешным удовольствием действует на людей. Кровь его близнеца — самый сильный наркотик, что пьянит монстра которым он стал. Это мутуализм, который больше работает, как паразитизм. Короткие мгновения ошеломляющей эйфории не стоят даже капли драгоценной, обеспечивающей жизнь жидкости. Цзю-гэ, почему-то, с этим не согласен. Под хрупкой клеткой из ребер сердце Шэнь Цзю трепетно стучит. Раньше их сердца бились в унисон, словно единое целое, две равноценные детали одно механизма. Сейчас сердце Цзю-гэ отчаянно качает кровь за двоих. Брат выглядит гораздо бледнее, изнеможденее, чем раньше, в объятиях ощущается хрупче, чем раньше. Из-за него. Все из-за него. Почему он просто не мог принять свою неизбежную судьбу и… Нет. Нельзя так думать. Цзю-гэ расстроится, если поймает его на таких мыслях. А он поймает. Его близнец всегда чувствует, когда Юань загоняет себя навязчивыми мыслями. Это работает в обе стороны. Но Шэнь Юань ведь теперь просто бесконечно голодная тварь, что может только брать, брать и брать, взамен отдавая самую малость. Почему Цзю-гэ позволяет подобному случаться понять не получается. Но питаться от кого-то другого опасно как для него, так и для не добровольных доноров. И Юань не хочет заиметь кровь на своих руках, если не сможет остановиться. Цзю-гэ может его остановить. Юань предпочтет себе клыки вырвать, чем навредить ему. Цзю-гэ так разозлился на это глупые мысли, что даже стукнул его по голове. Удар, к сожалению, почти, не ощущался. Цзю-гэ перешел на высоко железную диету из-за него, отказался от кофе, сладкого и поредил свою обширную коллекцию чаев. Выбросил все вещи из своего гардероба, что открывали горло и руки. Изменил интерьер в их светлом прежде доме, чтобы ни один случайный солнечный луч не просочился и не ранил Юаня. Убрал все зеркала, стоило Юаню в приступе неконтролируемого минутного помешательства разбить первое. Ни в одном окровавленном осколке Юань все равно не отражался. В самый первый раз, во время самой неаккуратной, болезненной для них обоих первой кормежки, Шэнь Юань позорно, совершенно как обиженный ребенок, разрыдался. Манящая кровь Цзю-гэ казалась пеплом и прахом на языке. Болезненное выражение на лице брата резануло ножом по небьющемуся сердце. Дыхание слишком поверхностное и учащенное, а пульс слабый и нитевидный. Новорожденный вампир голоден до бесконечного. Жалкая безумная тварь, переполненная гедонизмом и движимая только коротким желанием насытиться. А осушить кого-то досуха — лучший способ избавиться от жажды. Слишком много! Он взял слишком много! Нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет — Мне жаль! Мне так очень-очень жаль! Слезы у вампиров, как оказалось, кровавые. Ещё одно неопровержимое доказательство его бесчеловечности. Цзю-гэ никогда не умел утешать плачущих людей. Но для Шэнь Юаня готов был попытаться. — Все в порядке, а-Юань, — мягкие и теплые, по сравнению с его остывшей кожей, пальцы невозможно деликатно стирали киноварные дорожки с пепельного лица. Брат казался полуобморочным, полубредовым с плывущим, расфокусированным стеклянным взглядом, боль от укуса сковывала движения, когда он тянулся к нему, даря своими объятиями временное убежище от гнетущих мыслей. — Главное, что ты жив. Что остался со мной. Все будет в порядке. Не жив. Но и не мертв. И голодный взгляд от кровоточащего рубца отвести не может. Монстр, что отчаянно желая выздороветь, променял свою человечность на вечную жажду и пожалел об этом в кратчайшие сроки. В тот момент, когда бешенным животным набросился на своего самого дорогого человека. Как Цзю-гэ может обнимать его без раздумий, делясь своим бережным теплом. Как без страха и отвращение продолжает смотреть в глаза. Шэнь Юань рад вот, что больше не может видеть себя в зеркалах. Потому что искаженное отражение все равно бы показало жалкое и несчастное чудовище. Сине-фиолетовые вены на костлявых запястьях брата завораживают своим танцем под кожей. Отвести взгляд тяжело, но необходимо. Он не хочет снова сорваться. Не хочет, не может, не имеет право довести до конца. Не хочет сводить Цзю-гэ просто к… Нет. Никогда нет. Брат обнимает его крепче, продолжая шептать утешительные глупости, словно в страхе, что Юань исчезнет, стоит только отпустить. Только для него это отчаянное объятье кажется неимоверно хрупким, вырваться из него с возросшим уровнем сил не составило бы труда. Юань остаётся неподвижным, слушая родное дыхание и утешительное сердцебиение. Сжимая в своих непривычно крепких руках ставшие внезапно птичьи кости близнеца. Уродливым клеймом на стыке плеча и шеи Цзю-гэ разросся первый укус. Драгоценная кровь брата перепачкала до невозможности отстирать белую рубашку, багровой коркой застыла на побледневшей коже. На измученном нежном лице не проходящими более синяками залегли темные тени. Луна холодным серебряным полумесяцем насмехалась над ними обоими. Возможно, ее света было достаточно, чтобы окончательно свести его с ума. Возможно, он был неисправимо безумен и до всего этого. Брата отпустить не получилось. Ни тогда. Ни сейчас. Ни когда-либо в будущем. — Достаточно. Слабая рука отталкивает его, возвращая к реальности, и с трудом Юань отстраняется, запечатывая проколы от укусов слюной. Взгляд брата после каждой кормежки стеклянный и ошеломлённый, на обескровленном лице медленно расцветает румянец. Голос у Цзю-гэ хриплый. Юань оставляет его на несколько долгих минут, чтобы принести воды. Брат принимает воду с лёгким благодарным кивком, и Юань не может не быть заворожен тем, как красиво поддергивается его горло. Он больше не голоден, но что-то темное и глубинное заставляет следить за уязвимой шеей. Небожители, почему хотя бы ненадолго он не может перестать быть подобным убогим, ничтожным!.. — А-Юаня снова одолевают нелепые мысли, — осторожное прикосновение брата к лицу вырывает из петли назойливых обсессий. Большой палец вытирает остатки крови с подбородка, которые Юань послушно слизывает. — Он не чудовище или монстр, или иные термины, которыми он себя оскорбляет. Подобные создания не терзаются моральными дилеммами, как мой а-Юань. А если он продолжит говорить о себе гадости, я и заплакать могу. — Прости, Цзю-гэ, — покорно извиняется он, потупив взгляд. Он правда хочет просто не думать, но жестокие, порой схожие с липкой паутиной мысли часто оказываются сильнее его. — Могу ли я загладить свою вину? И взять на себя ответственность за содеянное. Укус все ещё не сильный, но действенный афродизиак, выработанный для того, чтобы жертва максимально расслабилась и не сопротивлялась, окутанная флером экстаза. Они же все-таки близнецы, что телом и лицом совершенно одинаковые. Люди рождаются и умирают в одиночестве, но это совершенно не про них же, рождённых в один день из одной утробы, видевших самые сокровенные тайны друг друга, пережившие вместе все взлеты и падения. Поэтому в небольшой помощи нет ничего такого постыдного. Румянец на лице Цзю-гэ становится чуть темнее, напоминая переспелые вишни, плавно переходит на видимые кончики ушей. Он ужасно мило отводит смущенный взгляд в сторону. — Делай что хочешь. Цзю-гэ становится чуть более ворчливым, когда устает или чувствует перенапряжение. Но от этого менее милым быть не перестает. А ещё, не смотря на общую худощавость, у Цзю-гэ самые самые мягкие, самые плюшевые бедра. Кожа на них не тронута, не покрыта следами от клыков, и Юань рад, что к этому моменту он уже сыт, потому что тихий ток крови в бедренной артерии, звучащий над ухом, кажется слишком манящим. Не отвлекаться. Немногие плюсы вампиризма, которые можно выделить — отсутствие потребности в дыхании и атрофия рвотного рефлекса очень хорошо помогают брать член до упора. Цзю-гэ издает высокий сдавленный звук, сжимая свои прекрасные бедра вокруг его головы, и жаль, что они не могут его задушить. Тельце брата бездумно дёргается вперёд, но Юань крепко фиксирует его на месте одной рукой, рассеянно поглаживая выпирающую тазовую косточку. Чужие дрожащие пальцы снова путаются в волосах. Его глаза крепко зажмурены. Пальцы ног поджимаются, стоит провезти языком вдоль вены вверх. Цзю-гэ лихорадочно кусает губы, заглушая дальнейшие звуки. — Не надо, — голос Юаня не более чем отчаянная мольба, приглушенная полутьмой их дома. — Цзю-гэ, пожалуйста, не подавляй себя. Судорожный вздох не совсем ответ, но его вполне достаточно. — Вот так, да, спасибо. Юань знает тело брата, как свое, лучше, чем свое, поэтому довести его до кульминации не составляет труда. Момент кульминации самый важный — когда пальцы Цзю-гэ судорожно сжимаются в его волосах, почти ощутимо потягивая за скальп. Когда с искусанных тонких губ на выдохе срывается его имя. Когда румянец плавно перетекает с лица на мелко-мелко дрожащие плечи, а в остекленевших глазах отражается только обожающее лицо Юаня. Как его брат может быть таким красивым? Как, в принципе, кто-то может быть столь прекрасен? Это несправедливо. Цзю-гэ болезненно упрямый, но даже ему тяжело оставаться в сознании после того, как Юань выпил его кровь и довел до предела. Но даже так, неосознанно и бессознательно он тянется к отсутствующему теплу своей второй половинки. Не притянуть его в объятья — грех, хуже которого Юань не сможет больше совершить. Вампиры не могут усваивать ничего кроме крови, но Юаня это не волнует, когда он проглатывает едва солоноватое семя брата. Вампиры чисто физически не могут чувствовать возбуждения, а любые эмоции с течением времени притупляются. Цзю-гэ последний, единственный, к кому Юань может чувствовать что-то столь сильное, что это до чёртиков пугает. Хорошо это или плохо не ясно. Ясно что, сколь громко и упорно Цзю-гэ не уверял, что Юань не чудовище, это на его извращённую природу никак не повлияет. Обсидиановыми каплями стекают по лицу слезы. Юань сжимает остатки своей человечности, живую половину своего мёртвого сердца в мучительно трепетных объятиях.