Когда охотник станет жертвой.

Саске озадаченно нахмурился: в нос ему резко ударил запах дыма с ментолом. Таким, как в жвачках – чуть сладкий, химический запах мяты. На сороковом этаже отеля не оставалось никого, кто мог бы закурить так бессовестно, прямо в номере, а то и в коридоре. Кроме того, за чьей кровью он сюда и пришёл. Пешком, между прочим. Лифт отключили другие смертники, сбежавшие, либо же уже мертвые. Судная ночь не щадит никого, и каждая пуля сегодня найдёт свой путь в чьем-то брюхе. Или во лбу, как повезёт. Затвор весело щелкнул, Саске мысленно потёр руки. Заметно напрягся, когда белоснежная дверь беззвучно, легко открылась с одного лишь касания. Прогнав мурашки со спины и невольно задержав дыхание Саске прошёл вперёд. Итачи он нашёл быстро – будто бы пришёл никак иначе, как в гости: высокий, черноволосый брюнет, собрав волосы в низкий хвост, сидел за столом и с наслаждением потягивал сигарету. Перед ним, на низком столике лежали бумаги, в которых он задумчиво что-то писал, словно и не замечая Саске. — Итачи, — выдохнул Саске, опуская пистолет, но не убирая пальцев с холодного курка. — Привет. Подай, пожалуйста, вон те папки, — кивнув куда-то за спину Саске сказал Итачи, вернувшись к записям как ни в чем ни бывало. Саске заторможенно обернулся, но подал бумаги старшему брату. — Благодарю, — улыбка Итачи располагала, он словно превращался из человека в черного, грациозного и стройного кота, — Я смотрю, ты по делу. Саске покосился на пистолет, который все ещё держал в руке. Собрался с духом, почти поднял дуло, но не нашёл, что сказать напоследок. Забавно. Он грезил об этом дне вот уже пол года, с тех пор как Итачи вдруг вернулся домой и забрал право владения семейным бизнесом. Прямо из рук Саске. Три месяца он боролся с ним, отвоевывая то, что поднял из пепла своим умом. Оставшиеся три представлял Итачи убитым, с остекленевшими глазами, с неряшливыми пятнами крови на его извечно белой глаженной рубашке. Растрепанным. Мёртвым. Но что сказать перед смертью так и не придумал. Почему-то это казалось важным, или хотя бы морально правильным. Не ужин же последний ему предлагать, в конце концов. — Саске? Я могу тебе чем-то помочь? — невинно хлопая ресницами промурлыкал Итачи-кот, вглядываясь в глаза напротив со всей искренностью. После, моргнув, потушил сигарету о такую же чёрную и чистую стеклянную пепельницу, изображавшую силуэт веера, который они поставляли во все уголки света. Саске от такой безмятежности почти отшатнулся, но вовремя схватился за утраченную было силу воли. Эта лживая игривость, белоснежная неповинность просто игра. Способ протянуть время, или вовсе забрать себе козыри. Саске знает Итачи. Или знал раньше. Время отбило три часа. До конца судной ночи оставался лишь час. Спешить стоило, но и не так сильно. — Итачи, ты... ты знаешь, зачем я здесь. Прекрати это, — угрожающий тон должен был перекрыть мольбу, но блеск в глазах Итачи дал понять, что его не проведешь. — Да, и я ждал тебя. Чай, кофе? Может виски? У меня есть отличный экземпляр. Поднявшись на ноги и почти пролетев мимо Саске Итачи бодро открывал дверцы шкафа, доставая два бокала и бутылку, которую прижал к груди, закрывая шкаф. Саске в этот миг едва не зажмурился, думая, что брат сейчас просто напросто отберёт его планы так же, как отобрал компанию, и пристрелит его откуда-то из недр этой недо-Нарнии. Но картинка перед глазами вновь сменилась, когда Итачи с глухим звоном насыпал в каждый бокал по кубику льда и плеснул в них темно-янтарное питье. В оба, с одной бутылки. Это давало надежду, что его здесь не отравят, а Саске жизненно необходимо было выпить. Однако в этом Учиховском логове не стоило даже моргать, а Саске очень сильно нервничал. Протянутый бокал был принят почти что с благодарностью, и Саске осушил его в один глоток – мучаясь от жажды, до капли. Итачи выпил с ним, обернулся на разбросанные бумаги, не спеша к ним возвращаться, и подпер ладонью щеку, приготовившись слушать настоящую исповедь. — Итак, — мягко начал он, демонстративно облизнув края бокала, смакуя горечь алкоголя, — Ты пришёл меня убить. В такую ночь, как эта, многие поступают несколько... глупо. Бесчисленное количество невинных смертей зашкаливает, ты так не считаешь? Проглотив ком в горле и чувствуя, как оно першит – то ли от алкоголя, то ли от волнения, Саске наконец поймал взгляд Итачи, тут же заворожившись глубиной его темных глаз. На миг ему почудился красный отблеск где-то в их глубинах. — Исчезни, и одна такая смерть останется лишь в планах, — отчеканил Саске сквозь зубы. Проклятье. Почему он все еще не застрелил этого ублюдка с его шелковистым водопадом чёрных прядей за спиной? — Почему ты не рад меня видеть, Саске-кун? Итачи надул губы, притворно обижаясь. — Зачем ты вернулся? Саске начинал закипать. Вопрос встал ребром – действительно, почему? От чего Саске так жизненно необходимо хотелось избавиться от малейшего силуэта или тени своего брата? Ответ был будто бы где-то в прошлой жизни. Но и этого было достаточно – душа зудила, скреблась всеми фибрами, что оглушительный грохот выстрела должен был стереть эту едкую, кроваво-прекрасную улыбку с лица Итачи. Пятьдесят пять минут. — Мой глупый маленький Саске, — голос очаровывал, будто гипноз, погружая и без того уставший разум в состояние, близкое к блаженному бессилию, — Ты знал, что в эту ночь не только убийства остаются безнаказанными? Саске судорожно сглотнул. Откуда-то, будто из других миров, на его глаза легли картинки, далёкие от непорочности, белой невинности. В них Итачи призывно игрался языком в своих пальцах, оглаживая ложбинки между ними одну за другим. В этом наваждении темнота глаз напротив затянулась пеленой возбуждения. Итачи там был расслаблен и почти лежал на столе, раскинув вторую руку перед собой и медленно, призывно сгибал пальцы. Он просил Саске подойти ближе. Так, чтобы познать всю темноту этих чёрных глаз и этой ночи, когда криков ужаса с улицы не было слышно только благодаря высоте их этажа. Пятьдесят минут. Саске моргнул, но иллюзия не исчезла. А губы Итачи ко всему прочему украсила усмешка. Мир Саске покачнулся, он удержался на ногах, которые вдруг стали слабыми, почти что дрожащими. Во рту предательски скапливалась слюна, а в голове – желание облизать эти длинные пальцы брата сразу за ним, взять их в рот и ощутить его вкус на своём языке. — Так чего же ты ждёшь? — читая мысли снова поманил Итачи. — Что... было в бутылке? — на последнем издыхании угасающего здравого смысла спросил Саске, делая шаг вперёд. — Эликсир жизни, — улыбнулся Итачи, — И немного возбудителя. Не лги, говоря, что не захотел этого как только вошёл сюда. — Я убью тебя. — И я тебя, Саске. Только после того, как ты исполнишь все свои откровенные желания прямо на этом столе. Сорок минут. Время текло точно так же, как мед – сладко, приторно и ужасно, как ежевичный джем. Медленно. Саске стонал от досады, когда падал в раскрытые объятия старшего брата, стонал от безысходности, покрывая его пальцы слюной и впиваясь языком в его красные, как кровь, губы. Стонал от злости, когда цеплялся руками за каждую деталь одежды сразу, пытаясь избавить Итачи от неё в мгновенье ока. Стонал от чувства неисполненной цели, когда принимал его в рот, обласкивал языком и целовал его от основания до окончания со смаком. Определенно от этого. Ни от чего больше. Взять, принять, поглотить. Забрать. Соединить и разорвать. Убить. Круговерть в голове Саске шла от одного к другому неистово быстро, а перед его глазами была обнаженная грудь, затвердевшие бугорки сосков Итачи, проколотых холодной сталью, чёрное облако татуировки под ключицей и бархатный полустон-полусмех, срывающийся с губ с каждым новым прикосновением. Тридцать минут. Саске всегда знал, что хочет мужчин. Его привлекала крепкость мышц, широкая спина, сильные плечи. Безупречная талия. Но ни одного из мужчин ему ещё не довелось попробовать, как бы сильно не хотелось. Работа – учёба – работа. Теперь же, ощущая вкус Итачи на губах, его стройное, даже худое, но грациозное и прекрасно-вальяжное тело под собой, видя его распущенные волосы, что сбивались, спутывались и так красиво падали на глаза, видя, как он дышит приоткрытыми губами от его, Саске, прикосновений, Саске думал, что хотел он всегда именно этого. Или же это бутылка с виски-возбудителем считала так. Двадцать минут. Саске потянул Итачи на себя, гордо давая понять свою позицию и мягко обвивая его бедра ногами, почти что умоляюще делая движение ему навстречу. Шорох фольги от квардратной, с круглым содержимым упаковки успокаивал, дарил чувство предвкушения, которое не было диким – а напротив, тягучим и удовлетворительным. Движения Итачи было верхом всему происходящему. Медленные, но сильные, они выбивали из лёгких весь воздух, из головы – всю дурь про убийства и судную ночь. Принимая Итачи, сильнее прижимаясь снизу и держа его руку сверху, Саске думал, что хотел бы, чтобы эта ночь продолжалась вечно. Потому что виски-возбудитель вредничал и подкидывал его размягченному разуму другие картинки – в одной из них Итачи держал его за волосы и любил сзади, прислоняя прямо к краю ванны, при ярком свете и только от того, что желал этого сам. Десять минут. Саске насчитал три раза, когда почти закончил свое путешествие в мир иной от нежности, граничащей с вольностью Итачи, забиравшего себе не только его невинность, а будто бы всего его. На последнем он почувствовал, как задыхается. Ему показалось, будто он утопает – так крепки и сильны были движения Итачи, так хрипл был его голос, так сильно было его дыхание. По сравнению с кроткими вдохами и тяжёлыми выдохами самого Саске. Пять минут. Он чувствовал во рту горечь. А в теле – сладость, разливающуюся теплом от грешной близости с Итачи. В судную ночь было можно. В такую ночь грех не делать ничего погрешного. И Саске делал. Вздрагивая от каждой искры боли вперемешку с наслаждением. Кусая губы Итачи, плечи, ключицы, все, до чего мог дотянуться. Двигаясь ему навстречу. Раскрываясь, обнажаясь. Душу, тело, до костей и крови, разрывая плоть, что была всю жизнь скрыта от всех, кто был рядом. Ожидая того, кого все это время рядом не было. Одна минута. Привкус горечи сменяется железом, когда Саске совершает последний кульбит своего сердца. Внутри него взрывается целый мир – яркими красками, облаками в чёрном контуре, конфетти из благовейных чувств исполнения тайного для самого себя желания. Саске хотел не убить Итачи. Он просто хотел. Ноль. В его бокале не было возбудителей. В нем был только виски и сладко-кислый смертельный яд.