Невзаимность

***

Уже довольно поздно и компания потихоньку пустеет, отпуская даже самых исполнительных и работящих. Чанбин сидит в своей студии и лениво щелкает мышкой, исправляя мелкие недочеты и уже готовясь тоже на сегодня закончить работу. Пиликает телефон, и Чанбин видит входящий вызов от Уена. Тот громко смеется, называет Чанбина «чаги-я» и зовет потусить вместе прямо сейчас. Но Чанбин отказывается. Пустынные коридоры компании навевают тоску, и Чанбин несется вниз по лестнице, чтобы наконец покинуть это место. Он едет к неприметной высотке и поднимается на последний этаж, чтобы своим ключом открыть последнюю по коридору дверь. Эту квартиру снимает сестра Сынмина, и Чанбин понятия не имеет, что он ей сказал, чтобы она сделала это для него. Сам Сынмин спит, растянувшись поперёк кровати. Он дёргается и просыпается, когда слышит шум. — О, я уснул, — он сонно щурится, потягивается и улыбается застрявшему в проходе Чанбину. — Тяжелый день? — В общем, да, — неловко смеется Сынмин. — Мог бы сказать, я бы не приезжал, — «и пошёл бы тусить с друзьями» — мысленно добавляет про себя Чанбин, а вслух: — И не мучил бы тебя. — Не говори глупостей. Сынмин, все ещё сонный и мягкий, тянет к нему руки, и Чанбин подходит ближе, а потом садится на кровать. И Сынмин набрасывается на него с жадным поцелуем. От него пахнет мятой, Чанбин думает, что Сынмин наверняка минут десять провел в душе только чистя зубы. Сынмин тянет свои штаны вниз, обнажая голое бедро. На нем предсказуемо нет белья. Зато наверняка он смазан, потому что Чанбину не нравится терять время, а ещё растянут. Возможно, пробка прямо сейчас в нем. Хотя вряд ли. Ведь Чанбин не любит на это смотреть. Так что Сынмин смазан и растянут, и все это для него. — Как ты хочешь? — облизываясь, спрашивает Сынмин. Чанбин всегда трахает его так, как хочет. Он никогда не спрашивает, чего бы хотел сам Сынмин, потому мнение Сынмина… вторично. Сынмин и так получает внимание от парня, в которого он влюблен, получает его тело, его ласки, его поцелуи. Чанбин полагает, что этого вполне достаточно, а во всем остальном хозяин положения здесь именно сам Чанбин, и ему выбирать, как, в какой позе и сколько Сынмин будет под ним стонать.

***

На следующий день Чанбин замечает, что Сынмин выглядит весёлым и вполне нормальным, но будто по щелчку меняется, когда выключаются камеры. Будто у него тоже вырубаются какие-то тумблеры, и он устало валится к ближайшей стене и, опустив голову между ног, молча сидит так. Пять минут, десять, полчаса. Чанбин все это время следит за ним, периодически поглядывая в его сторону, но Сынмин застыл как каменное изваяние и не шевелится. Чанбин не знает, сделает ли он хуже, если подойдет. Он даже не уверен, а не является ли он сам причиной упаднического настроения Сынмина? Вчера Сынмин засыпал счастливым. Он лез к Чанбину под бок, тыкался холодным носом в разгоряченную после секса и душа кожу, а потом долго-долго целовал, пока Чанбин не прикрикнул на него и не напомнил, что утром именно Сынмину, а не ему вставать в несусветную рань, чтобы поехать на урок вокала. Чанбин не знает, каким Сынмин уехал утром, потому что сладко спал все время, пока тот собирался. Но на кухне на столе его ждал завтрак, а в кофеварке на подогреве был готов кофе. Вряд ли он чем-то Сынмина обидел, скорее это просто обычная накопленная усталость или конфликт где-то в другом месте. Чанбин все же подходит ближе и проводит пальцами по чужим густым волосам. — Ты в порядке? Сынмин поднимает на него взгляд, близоруко щурится и качает головой. А потом тянет руку Чанбина ближе и утыкается в нее лицом, будто прячась от остального мира.

***

Сынмину ставят брекеты. Он расстроен и начинает сторониться Чанбина. Чанбин сначала не понимает, ведь у них довольно простая договоренность, которая не предполагает, что Сынмину что-то может не понравиться. Ее суть такова — Чанбин спит с Сынмином, потому что тот в него влюблен, а Чанбину в целом все равно, но секс при этом хорош и нетривиален, поэтому он на это соглашается. Спустя некоторое время до Чанбина доходит, что Сынмин просто перестал считать себя привлекательным в его глазах и теперь прячется от него, а потом страдает сам от себя. Странно за шкирку тащить парня в их тайную съемную квартиру и устраивать ему допрос с пристрастием, а потом убеждать, что все в порядке и Чанбин не то что отвращение от нового облика Сынмина не чувствует, он вообще разницы не видит, и ему в любом случае хорошо и классно с Сынмином. Странно убеждать в этом парня, которого не любишь. Но Чанбин делает это, делает хорошо, с душой, и Сынмин, прорыдав полночи на его руках, к утру утирает сопли и неплохо работает руками, чтобы доставить Чанбину удовольствие и загладить вину за то, что ртом он Чанбина, по его мнению, больше порадовать не может. У Чанбина на этот счет есть собственное мнение, но он решает дать Сынмину прийти в себя.

***

Он замечает, что постепенно привыкает к Сынмину. Не просто как к коллеге, другу или человеку, постоянно находящемуся рядом. Он привыкает к Сынмину как к чему-то своему, чему-то, что принадлежит только ему и никому больше. Между ними есть тайна, грязный секрет, и несмотря на разницу в чувствах, этим секретом они упиваются с одинаковой страстью. Чанбину нравится вседозволенность, нравится открытость и гибкость Сынмина. Он ни разу не отказал, ни разу не поморщился и не сказал, что ему что-то противно. Он всегда так искренен в своем стремлении доставить удовольствие, что Чанбин, конечно же, к этому привыкает. Он слышит, как какие-то трейни в компании сравнивают Сынмина с Вонпилем и смеются над Сынмином за то, что он так фанатеет от старшего товарища и пытается быть на него похожим. Чанбин ловит их и отчитывает, а еще заходит в пару кабинетов и роняет невзначай фразы, которые впоследствии приводят к тому, что этих парней выгоняют из компании якобы за ненадобностью. Чанбин знает, что Вонпиль хорош, Чанбин обожает его так же, как и Сынмин, но он не собирается позволять каким-то пацанам поносить имя Сынмина просто так, от скуки, в перерыве между танцами и вокалом. А еще Чанбин думает, что Сынмин поет лучше. Здесь он вполне искренен и не считает, что обнаженное тело Сынмина, извивающегося под ним, стонущее и умоляющее коснуться себя, оказывает на его мнение какое-то давление. Нет, голос у него и правда великолепный. Особенно, когда он стонет. Чанбин трясет головой, хмурится и отгоняет непрошеные мысли, а еще достает телефон и пишет Сынмину, чтобы сегодня после расписания ехал не в общагу, а в их квартиру. Чанбин и сам не замечает, как начинает отвергать девушек, которые бесконечным потоком дежурят у него под дверью студии, приглашают на обед и всячески подмигивают и флиртуют даже когда он просто идет по коридорам компании. К этому моменту даже стафф уже отчаялся и перестал отгонять от него многочисленных трейни, а теперь уже сам Чанбин хмурится и пытается скрыться побыстрее. Со временем он думает, что ему с Сынмином хорошо во всем. И в сексе, и в повседневной жизни, и он на самом-то деле не особо хочет рисковать, бросая классного парня, и нырять в неизвестность отношений с какой-нибудь девушкой.

***

— Если бы я заплатил, принес бы кофе? — Ага. Сынмин валяется у него в ногах на полу в общей гостиной, в которой они собрались поиграть в приставку. — А еще что? — Что угодно. — И сколько надо заплатить? — Чанбин лениво прочесывает его волосы, и Сынмин изворачивается, чуть ли не пузико подставляя. — Пару миллионов вон? Думаю, будет достаточно. Чанбин смотрит на него неодобрительно, а Сынмин садится нормально, а потом ползет к нему ближе. В его глазах буря, которую нельзя не заметить и невозможно игнорировать. Чанбин лижет его по губам, а потом отталкивает. — Успокойся, Сынмин-а. Или ты хочешь устроить для остальных перфоманс? В последнее время Сынмин редко его целует. После того как на него нацепили брекеты, он стал замкнутее и нелюдимее. Он тянется к Чанбину, в последний момент вспоминает, дергается и отворачивает голову так, что самому Чанбину приходится его целовать — в щеку, в ухо, в шею. Он знает, что у Сынмина ноют зубы и десны, и он плохо спит по ночам. Он стал больше уставать, ему тяжелее петь. Из-за того, что ему приходится постоянно чистить зубы даже после незначительного приема пищи, он старается просто меньше есть, и поэтому сильно сбросил вес. Чанбин не помнит, чтобы он когда-нибудь был таким худым. Чанбин знает, потому что несколько раз в неделю стабильно проводит ревизию всех выступающих позвонков, каждой клеточки тела Сынмина. Теперь он реже смеется, а когда делает это, то внезапно вспоминает и закрывает рот или все лицо руками. Он говорит, что когда снимет брекеты, то удивит всех своим рэпом, а еще будет петь еще лучше, но пока стоит потерпеть ради счастья в будущем. Чанбин испытывает к нему такое беспрецедентное чувство жалости, что на очередной танцевальной практике, во время перерыва, тянет Сынмина к себе, касается лбом чужого лба, а потом укладывает на себя и утыкает лицом себе в шею. Он чувствует, как Сынмин трется о него носом, глухо стонет и затихает. Ему нужна близость, и Чанбин с каждым разом готов давать ее все больше и больше. Чанбин помнит уговор о том, что никто не должен знать, что для всех вокруг они гетеросексуальные друзья, и это условие, которое Чанбин сам и выдвинул, но просто сейчас, после столького времени, проведенного рядом с Сынмином вдали от других, он не может не чувствовать чужую потребность быть любимым. Хотя бы мнимо. Чанбин не жадный, и он, по крайней мере, может о Сынмине заботиться.

***

Эта красивая высокая трейни с оленьими глазами мягко улыбается Чанбину и машет ему рукой, подзывая. Чанбин вздыхает и качает головой, а потом врет, что у него дела в студии. Он знает, что нравится ей. И знает, что она нравится многим другим. Чанбин даже на обед с ней ходил. А теперь жалеет об этом. Ему не следовало этого делать, теперь он боится того, как Сынмин отреагирует, если узнает. Они договорились, что могут встречаться с кем угодно, Чанбин может, но… Теперь ему кажется, что это нечестно. А потом он видит Сынмина с этой же девчонкой и чувствует злость. Он знает, что сам просто пользуется Сынмином, потому что тот влюблен и сам предложил себя. Он знает, что ревновать Сынмина к девушке бессмысленно. Но ярость застилает глаза и мешает дышать, потому что Сынмин принадлежит только ему. Это перед ним он послушно раздвигает ноги, это на него он смотрит с тоской и обожанием, это над шутками Чанбина он должен так заразительно смеяться, не пряча улыбку. Чанбин возвращается домой злой и звонит Сынмину. — Приезжай. — Хен, я… может, не сегодня, я так устал и я… — Нет, сегодня. Приезжай. Чанбин знает, что он приедет, потому что побоится отказать. Он знает, что Сынмин предпочтет просто перетерпеть, чем потом бегать за обиженным Чанбином и пытаться извиниться. Он и правда приезжает. Всклокоченный, замученный, с тенями под глазами и потухшим взглядом. — Подожди, мне надо в душ, — роняет он и достает из спортивной сумки зип-пакет. Там смазка, клизма и специальная насадка для душа. Чанбин знает для чего это, но всегда предпочитает сделать вид, что его эти аспекты их близости никак не касаются. Но не сегодня. — Оставь это, Сынмин-а, давай просто отдохнем. Сынмин таращится так удивленно, что в его глазах читается — а зачем ты тогда вынудил меня сюда прийти? — Давай отдохнем, — с нажимом повторяет Чанбин, — или, если хочешь, можем прогуляться. Там тепло даже сейчас, и ты развеешься, приведешь мысли в порядок. Сынмин все еще смотрит с недоверием, но медленно кивает и натягивает толстовку, которую уже успел снять, обратно. Они бредут по ночным улицам без какого-либо особого плана и молчат. — Может, покатаемся как-нибудь на великах? Давно не катались. Можно пикник потом где-нибудь в парке устроить. Когда ты свободен? Сынмин косится на него все с тем же изумленным выражением лица. — Я не могу есть на улице. Мои брекеты… — Тогда просто покатаемся. Можем даже сейчас, только тогда на самокатах, — Чанбин не сдается и хочет увидеть на лице Сынмина если не радость, то по крайней мере удовлетворение. Но тот поджимает губы и дергает плечами. — Лучше не стоит, если нас увидят… — Кто? — перебивает Чанбин, — сейчас ночь, мы идем по пустынной улице. Почему бы не развлечься? — Я устал. Чанбин знает, что это правда, что Сынмин не просто устал, он измучен, изломлен, и роль Чанбина в этом всем далеко не последняя. — Знаю, но необязательно устраивать гонки, просто прокатимся. Тихо, спокойно. Можем поболтать. — О чем? — прямо спрашивает Сынмин, останавливаясь, и разворачивается к нему лицом, и Чанбин притягивает его к себе за шею и целует, без разрешения вторгаясь языком между жестких сжатых губ. Чанбину нравится проводить языком по теплому металлу. От Сынмина теперь всегда пахнет мятной зубной пастой, как будто он ею питается вместо еды. Раньше от него пахло кофе. — Хватит, — Сынмин пугается и упирается рукой ему в грудь. — Мне нравится целовать тебя в брекетах, — отмахивается от него Чанбин и лезет снова, — однажды ты снимешь их, и мне будет этого не хватать. — Такое не может нравиться. — А мне нравится, перестань дергаться. — Нас могут увидеть. — Вот это скандал будет, да? — ухмыляется Чанбин. — Это не смешно! — Сынмин вскрикивает и отталкивает его от себя. Он тяжело дышит и дрожит. Не от возбуждения — от гнева. — Ну чего ты? — Для тебя все это шутки, я понимаю, но давай хотя бы не будем рисковать нашей репутацией и карьерой так глупо. Хотел непременно сегодня трахнуть меня — мог сделать это дома, зачем мы сейчас здесь шатаемся? Сынмин знает, что его любовь не взаимная. Он знает и раньше говорил, что это не имеет значения, что он будет благодарен даже за самую малую толику внимания. Сейчас же он злится. Так бывает всегда. Сначала ты довольствуешься малым, а потом хочешь все больше и больше. Сынмин обещал, что не потребует ничего взамен и отдавался, со страстью, желанием, с искренностью. Он и правда так думал. Но получив доступ к телу любимого человека, касаясь его вдоволь, всласть, любой бы захотел залезть в голову и коснуться еще и души. Вот и Сынмин хочет. Возможно, он сам еще не понял, что не так, но он уже сейчас начинает хотеть большего. Еще немного и он попросит что-то взамен. И Чанбин в целом готов ему что-то дать. Секс с Сынмином оказался острее, горячее, изощреннее и просто приятнее, чем с любой из его прошлых пассий. Тем более, ни одна из них не знала Чанбина по-настоящему. Все они видели лишь образ парня, которым он им казался, то, каким бы он хотел быть. А Сынмин знает о нем все. Все плохое, все хорошее, все постыдное. Они жили вместе годами и между ними не осталось границ и секретов. Трахаться с таким человеком, с таким уровнем близости, оказалось несравнимо вообще ни с чем. Но если все же начать сравнивать, если считать всех людей секс-игрушками, то Сынмин как дорогая модель с искусственным интеллектом, из наноматериала и с десятками функций, всегда угадывающая настроения и потребности хозяина. А все его девушки, как вибратор на батарейках, из дешевой резины. Выбор очевиден. Поэтому Чанбин готов кататься с ним на велике, сходить в кино, гулять по ночам — делать все эти важные для влюбленных вещи. Ему не сложно, Сынмину приятно, и всем будет спокойно. Одни плюсы. Чанбин тянет его к себе, давит пальцем на нижнюю губу, заставляя обнажить зубы и показать брекеты. Он лижет теплый метал, очерчивает скобы языком, а потом проникает внутрь. Он целует Сынмина так долго, как только может, не дыша, и, отстранившись, пожимает плечами. — Риск, адреналин, вседозволенность. Ради чего это все, если мы не можем целоваться под фонарем на ночной улице. Или под луной. Луна, кстати, сегодня красивая. Сынмин фыркает смущенно и отворачивается посмотреть на тонкий серп месяца. Луна растет, как и чувства Сынмина в этот самый момент. Чанбин знает, что ему нравятся такие штуки. Знает и специально подыгрывает. — Давай соглашайся. В ближайшие выходные. Мы покатаемся на великах, полежим в траве, а потом поедем домой, и я буду любить тебя так, как ты сам захочешь. Все что угодно. Ну что, идет? Он называет съемную квартиру их домом. Уже не в первый раз. Чанбин замечает это за собой, но не считает чем-то фатальным. В конце концов, в этой квартире живут самые теплые, самые живые и самые горячие воспоминания. А еще они там новый год отмечали — Сынмин оделся для него снежной девой и… — Пошли домой, — ворчит Сынмин, прерывая его мысли о горячей ночи с переодеванием и кубиками льда на раскаленной коже. Сынмин называет домом их общагу. Что ж, они еще договорятся о терминах. Они молча идут по улицам, петляя и специально растягивая этот путь. Чанбин подходит ближе и тащит замерзшие пальцы Сынмина в свой карман. Тот шипит, но руку не отдергивает, и Чанбин ухмыляется, видя его надутые щеки. — Милашка, — хихикает он, и Сынмин смотрит гневно. — Да ладно тебе, не ругайся. Хочу, чтобы ты мне отсосал. Сделаешь? Сынмин напрягается, и Чанбин знает — это не от того, что он не хочет или устал. — Брекеты. — Ага, знаю, мне нравится, как твой металл касается моей тонкой кожи в самом опасном месте. — Ты сумасшедший. — Знаю, — фыркает Чанбин, он и правда иногда так думает.

***

В темноте своей комнаты он смотрит на стоящего перед ним на коленях Сынмина. Его рот широко открыт, и Чанбин водит головкой по его губам, зубам, металлу. Сынмин послушно спокоен, он прикрывает глаза и касается языком нежной кожи. Он сглатывает, его кадык дергается, но рот он так и не закрывает. Чанбин знает, что у него затекли лицевые мышцы и потом он будет морщиться, мять щеки и коситься на Чанбина неодобрительно. Чанбин знает. Но ему нравится упиваться властью. — Такой хороший, послушный. Сынмин жмурится и вытаскивает язык, придвигаясь чуть ближе. Чанбин знает, что он хотел бы просто сосать его член, потому что Сынмин любит это. Чанбин кладет головку ему на язык, Сынмин снова сглатывает и тихо стонет. — Постой так. Чанбин быстро дрочит и с глухим рыком кончает Сынмину на язык. Сынмин глотает, облизывает губы, а потом начинает аккуратно посасывать головку. Если бы Чанбин мог, прямо сейчас он трахнул бы его. Он знает, что скорее всего ни один человек не будет делать для него того же. Сынмин лижет его языком, толкается в щель и осторожно обхватывает губами, стараясь не задеть брекетами. — Коснись меня, — просит Чанбин. Сегодня он вдруг устает быть властным, сегодня он так злился из-за того, что узнал, что Сынмин может распалять свое внимание на других. Поэтому он просит, и Сынмин смотрит на него вымученно, но все же открывает пошире рот и позволяет обмякающему члену войти глубже. — Ты самый лучший, — шепчет Чанбин, гладя его по щекам, — я знаю, что ты не причинишь вреда. Просто мне так нравится тебя чувствовать. И смотреть на тебя нравится. Когда ты в брекетах, ты очень красивый. Сынмин отползает от него и кривится, но Чанбин идет следом, он садится перед Сынмином на колени и целует его так долго, пока Сынмин, гладящий себя, не кончает. Это прихоть Чанбина, и он знает, что может просто заставить Сынмина сделать все, что захочет.

***

Он стоит позади него и впивается взглядом в их отражение в зеркале. Веки Сынмина дрожат, он силится закрыть глаза, но каждую секунду распахивает их вновь, чтобы потом снова закрыть. Ему стыдно, и это чувство делает ощущения Чанбина еще острее. Он чистит Сынмину зубы, мягко проводя обычной щеткой вверх-вниз. — Однажды я трахну тебя прямо так, перед зеркалом, пока буду размазывать зубную пасту по твоему рту. Он шепчет это и наслаждается тем, как Сынмина затапливает отчаяние. Потому что тому уже плевать, он хочет прямо здесь и сейчас, но знает, что не получит этого сегодня. Они устали еще днем, потом гуляли пару часов, а потом Чанбин заставил Сынмина себе отсосать. Они рухнут на кровать и уснут до следующего утра, как только выйдут из ванны, но Сынмин горит от идей, которые подкидывает ему Чанбин. У кого-то явно будут огненные сны. — Я буду вбиваться в тебя и трогать эти чертовы железки, которые ты так ненавидишь. Сынмин не может ни закрыть рот, ни что-то сказать, поэтому он протестующе мычит, но вырваться даже не пытается. — Проси за это все, что захочешь. — Что? Чанбин кивает удивленному отражению Сынмина. — За это я сделаю для тебя все, что ты попросишь. Так что подумай хорошенько. — Проведи со мной Чусок, — быстро говорит Сынмин, судорожно облизывая губы, — давай съездим к моим родителям, проведем время вместе. Чанбин смотрит, изгибая бровь, а Сынмин начинает беспокойно ерзать в его руках. — Можно не прям на все дни, хотя бы на парочку. Чанбин фыркает и растягивает рот в улыбке. — Окей, Чусок с твоей семьей. Тогда следующие длинные выходные проведем с моей. Сынмин пялится на него так, как будто впервые видит. Он наверняка думал, что за это желание его ждет какое-то наказание или скорее ограничение, но то, что предлагает Чанбин, для него наоборот, как подарок. Чанбин знает, что он с ним творит. Знает, но делает вид, что не понимает. Его чувствами так легко играть, так легко добиться удивления, радости или злости. Чанбин чувствует себя кукловодом, в руках которого живая марионетка. Красивая, дерзкая и охренеть какая возбуждающая. А еще Чанбин думает, что, возможно, Сынмин уже и не так себя ненавидит в брекетах. Мнение человека относительно определенных вещей легко поменять, если все время делать на этот счет комплименты. Сынмин верит Чанбину, верит в то, что он сходит с ума от возбуждения из-за этих — на первый взгляд обычных, а для некоторых не сильно приятных —штук. Но Чанбин и правда сходит от них с ума. Сначала он просто трогает их пальцами, языком, членом, а потом начинает фотографировать.

***

Он делает фото Сынмина, заставляя его улыбаться так, чтобы было видно зубы. И сначала тот тушуется, потом злится, а потом… Сынмин делает с ним селфи, смеется и лезет языком в ухо. Он меньше прячется, хоть на публике все еще иногда закрывает лицо руками. Он ухмыляется, стягивая шелковую красную ленту у себя на шее, и выгибается, толкая прозрачный стеклянный фаллос глубже. Чанбин снимает его на камеру и дуреет от своей вседозволенности. Если это видео каким-то способом украдут и обнародуют, для Сынмина это будет конец. Но он улыбается в объектив и медленно ведет языком по зубам, цепляя брекеты. Чанбин подходит ближе и сдавливает ладонью его горло, после поглаживая кадык. Сынмин прикрывает глаза и доверчиво льнет к нему, а потом протяжно стонет, двигая игрушкой резче. На видео теперь видно руку Чанбина и его браслеты, но ему не плевать — он делает это специально, на случай, если кто-то узнает эту часть Сынмина, он заодно и будет знать, кому именно он принадлежит. — Я делал не фото, — хрипло говорит Чанбин, следя за тем, как ленты наматываются на тело. Сынмин широко распахивает глаза, а потом тянет конец ленты Чанбину. Он разрешает сделать с собой все что угодно. Он не боится, и кажется, что совершенно не стесняется. Хотя скорее всего он просто не хочет Чанбину ни в чем отказывать, полагая, что иначе Чанбин разозлится и все прекратит. Чанбин никогда не убеждает его в обратном. Он обматывает ленту вокруг шеи несколько раз, а потом тянет ее ниже к члену, наматывая и на него тоже, обвязывая яички, и слегка затягивает. Сынмин быстро-быстро двигает внутри себя фаллосом и кончает Чанбину на пальцы и на красную ленту, содрогаясь и испуганно извиняясь. Чанбин смеется над ним, а потом собирает чужое семя пальцами, чтобы через несколько мгновений поднести к губам Сынмина и начать втирать это в десны. Сынмин хнычет и просит его: — Пожалуйста. И Чанбин дает ему то, что он просит. Он трахает Сынмина, заставляя его громко кричать и извиваться. Он не сказал, что не выключил камеру, поэтому эта их близость от начала и до конца, со всеми подробностями, останется запечатлена. Чанбин пересматривает запись как-то однажды и, ухмыляясь, ласкает себя, вглядываясь в то, как солнечные блики играют на обнаженной коже, как Сынмин выгибается от его ласк, как красиво сморятся эти кровавые полосы на теле Сынмина.

***

На огромной сцене Чанбин вытаскивает одну бумажку за другой, походя называя Хенджина своим любимым. Сынмин предсказуемо кривится и отворачивается, а сам Чанбин смеется про себя — щеночку это полезно, немного поревновать. Он достает последний на сегодня листочек и там, конечно же, имя Сынмина, он почти даже не удивляется. — Smile as wide as you can, — читает Чанбин и тут же поворачивается к Сынмину. Тот отходит на середину сцены, подальше от Чанбина, специально даже не смотрит на него, а Чанбин идет следом за ним, словно привязанный. Он хочет видеть его. Хочет впиваться взглядом в его открытую улыбку, обращенную к многотысячной аудитории. Чанбин знает, что для Сынмина это непростой момент, но он все равно хочет насладиться им и осознанием того, что это разовая акция и все остальные широкие улыбки Сынмина принадлежат только ему. Сынмин широко улыбается, демонстрируя зубы, почти смеется, и через пару секунд прикрывает рот рукой в сетчатой перчатке. А потом все же убирает ее, смеется громче и запрокидывает голову, позволяя жадным взглядам себя разглядывать. Чанбин не собирается признавать, что самый жадный взгляд здесь — у него. Мемберы восхищаются им, говорят, что он милый, свистят, а Хан громко в микрофон гудит: — I love you. Чанбин запоминает это, чтобы по прилете нагрузить болтливого Джисона дополнительной работой в студии. Сынмин возвращается на свое законное место, но на Чанбина так и не смотрит и вообще поворачивается к нему спиной. Обиделся, значит. Хотя несколько минут назад мило за ручку Чанбина к краю сцены вел. Чанбин улыбается и машет кому-то в толпу, на что Сынмин сразу же обращает внимание, поворачиваясь наконец к нему и смотря, изогнув бровь. Чанбину хочется расхохотаться и прямо в микрофон спросить: — Серьезно, Сынмо? Ты будешь ревновать меня к девушкам в зале? Или к Хенджину? Правда? Даже прекрасно зная, что сегодня в отеле ты, и никто другой, будешь лежать подо мной и умолять дать тебе больше? Ты на полном серьезе думаешь, что я уеду отсюда с кем-то другим? Сынмин, фыркая, отворачивается и складывает руки на груди, чтобы через минуту начать говорить свою заготовленную часть речи. Он бегло говорит на английском, и Чанбин чувствует, как начинает твердеть в штанах. Плохой знак, раньше ему удавалось держать себя в руках на публике, и сейчас эта реакция тела на его слишком гордого и талантливого щенка весьма несвоевременна. Чанбин мстительно думает, что трахнет его так, что он имя свое забудет.

***

Чанбин стремительной походкой шел по коридору отеля прямо в банном халате. Насколько он помнил, весь этаж был снят для группы и стаффа, так что стесняться ему было некогда и некого. На повороте он со всего маху врезался в Минхо. — Эй, какого черта? — Минхо потер ушибленную грудь, — какого черта, Чанбин? Тот пожал плечами и попытался хена обойти. — Куда ты в таком виде? Совесть хоть немного имей. И мозги хоть иногда включай. Что вы творите? Чанбин просто молча пошел дальше. Если бы он сам знал, что он творит уже несколько лет, он бы и Минхо рассказал, и себе заодно. Но единственное, что его сейчас интересовало, — это Сынмин. Тот обнаружился в своем номере, с мокрыми волосами и феном в руках. — Хен? У Чанбина не было сил терпеть. Он схватил Сынмина и потащил к кровати, несмотря на активное сопротивление. Ему ничего не стоило уронить парня вниз и прорычать: — Смазка. Сынмин, пыхтя и пинаясь, все же дотянулся до прикроватной тумбочки и кинул бутыль в Чанбина. — Готовился, молодец, — проурчал Чанбин, легко входя тремя пальцами и шевеля ими внутри. Он вспомнил, каким был Сынмин сегодня, как дерзко смотрел, как улыбался не ему, как блестели блики софитов на железных скобах его брекетов. Он скоро их снимет. И однажды он устанет от отношений с Чанбином и уйдет к тому, кто будет его любить. Однажды. Эта мысль вызывает приступ ярости. Но сегодня он здесь, с ним, взъерошенный, мокрый и недовольный. Но при этом послушный, ласковый, так знакомо выдыхающий, когда Чанбин заполняет его до конца. Чанбину понадобилось всего несколько движений, чтобы кончить. — Как ты быстро, — фыркает Сынмин и поворачивает к нему голову. Чанбин уткнул его в подушку лицом, когда входил, а сейчас медленно вытаскивает член, стягивает презерватив, наугад кидает его в сторону урны и валится на спину, тяжело дыша. — Проси все, что хочешь. — В последнее время ты часто так говоришь, — с сомнением тянет Сынмин. — Потому что ты редко просишь сам, только тогда, когда считаешь, что я хотя бы формально тебе должен. А я бы и так сделал бы для тебя почти все. Просто так. Сынмин вскидывается и смотрит остро. Чанбин знает, что играет с огнем, что один неверный шаг — и Сынмин разорется, разнесет эту комнату и уйдет, хлопнув дверью. Ему нельзя давать ложных надежд и обещаний, но при этом Чанбин все равно как-то хочет донести до Сынмина, что они вместе, хоть и на определенных условиях, и эти условия не включали в себя ограничения для Сынмина. Чанбин никогда не хотел, чтобы он чувствовал себя несчастным. Его любовь огромна, восторженна и не взаимна. Но это вовсе не значит, что Чанбину нравится заставлять его чувствовать себя нелюбимым. — Мне от тебя ничего не нужно, — медленно тянет Сынмин. — Ложь, — Чанбин спокоен и смотрит на Сынмина твердо, — я знаю, что ты хочешь очень многого. Все, что касается — сказать, сделать, доказать — все что… — Не о чувствах, — завершает за него Сынмин. — Именно. Я дам тебе намного больше, чем любой другой, кто бесконечно будет говорить тебе, как сильно тебя любит. Ну и в любом случае, куда бы ты ни пошел, — Чанбин пожимает плечами, перемещается по кровати и тянет Сынмина за лодыжки на себя, — ты все равно будешь любить меня. И думать обо мне. И представлять на месте других меня. — Какое самомнение, — шипит Сынмин, а потом задыхается, когда Чанбин касается его члена. Сначала ладонью, а потом проводит языком. — Скажи, что ты хочешь, Сынмин-а. — Если ты думаешь, что отсосешь мне и на этом успокоишься, то у меня для тебя плохие новости. — Значит, не хочешь? — Чанбин картинно изображает разочарование и отползает в сторону. По лицу Сынмина проходит судорога. Чанбин знает, что в этой игре нельзя переиграть, нельзя довести Сынмина до состояния паники или апатии. В нем постоянно нужно поддерживать огонь сопротивления, стремления к цели, его всегда надо подзуживать, дразнить и заставлять в итоге подчиняться. — Ты никогда не полюбишь меня, да? — с отчаянием спрашивает Сынмин, и Чанбин понимает, что все-таки перегнул палку. — Иди ко мне, — тихо шепчет он, и Сынмин тут же подползает и просится в объятия, — я не хочу тебе врать, Сынмин. Я был с тобой кем угодно, но не лжецом. — Ты спал с другими за это время? — Нет. Ни разу. Я отказывал всем, кто этого хотел. — Почему? — Потому что я не хотел никого, кроме тебя. Чанбин замирает вместе с Сынмином, когда произносит эти слова. Это правда, и он и раньше об этом думал, но просто то же самое произнесенное вслух, а не в голове, звучит совсем иначе. Он и правда никого не хочет. Какую красотку ему сейчас ни покажи, он все равно предпочтет Сынмина. С ним все иначе, ярче, острее. Раньше Чанбин думал, что это исключительно потому, что Сынмин любит его и его одинокая неразделенная любовь делает их отношения такими потрясающе захватывающими и рвущими нервные окончания. Дело только в этом? Или теперь дело еще и в нем самом? Сынмин целует его, прерывая ход мыслей, впервые за долгое время сам напрашивается на более глубокие касания, придвигается ближе, сплетается с Чанбином языком и стонет так откровенно и довольно. — Я хочу, чтобы ты сделал это, — он смущен и уже начинает краснеть, и Чанбин отчего-то чувствует острое умиление от этого его внезапного приступа невинности. — Столько времени потеряли на споры, — бормочет Чанбин и, улыбаясь, сползает ниже, чтобы обхватить головку губами так же, как делал десятки раз до этого с ним Сынмин. Он рад, что Сынмин не настаивает на продолжении прерванного разговора, не лезет с вопросами и не заставляет говорить. Возможно, еще не время. Чанбин понимает, к чему все идет, понимает теперь, что именно росло в нем с каждым днем все сильнее и сильнее, заставляя тянуться к Сынмину, заставляя ревновать его и сатанеть от каждого недоброго слова, отпущенного в его сторону. Он все еще не хочет говорить о чувствах. Но он теперь вроде как не против их чувствовать. Он ласкает Сынмина как может, а тот плавится от его прикосновений, подбадривает, а потом так искренне благодарит, заглядывает в глаза, улыбается и позволяет себя тискать вдоволь, пока Чанбин не устает и не засыпает рядом с ним в обнимку, зная, что утром за это получит выговор от Чана и сдавшего его Минхо.

***

Они лежат голые в одной постели, после душа и заказанного на дом ужина, обнявшись, и лениво смотрят футбол, иногда выдавая редкие комментарии. Почти семейная идиллия. — Я хочу, чтобы ты подарил мне машину. — Охренел? — Чанбин давится слюной. Он почти в восторге от наглости Сынмина. — Хочу тачку, Со Чанбин. Дорогую, агрессивную, черную. В целом, можно розовую. Чанбин лупит его по голому бедру и щипает за сосок. — Когда я говорил, что можешь просить все что угодно, я не имел в виду… — Тебе что, жалко? Ты же можешь с десяток тачек себе позволить, какие проблемы? — Так ты тоже можешь купить себе тачку, для тебя это тоже не проблема. — Так для меня и дело не в проблемах. Я просто хочу получить от тебя охренеть какой дорогой подарок. Потому что хочу от тебя такой знак внимания. Чанбин смотрит на него с гневом. А потом… Усмехается, улыбается, расслабляется. Прижимает Сынмина к себе покрепче. — Я куплю тебе тачку. — Серьезно? — Да. Тачку, цацки, даже квартиру, если чулки наденешь. — Так за это я и парик, и грудь накладную надену, — фыркает Сынмин. — Ты не перегибай, ясно? Дело не в том, чтобы нарядить тебя в женщину, а в том, что тебе пойдут чулки. Вот и все. Не ищи подвоха там, где его нет. — Я и не ищу, просто говорю. — А лучше бы помолчал. Я сделаю для тебя почти все что угодно, я же уже столько раз говорил это. — Твое «почти» заставляет меня переживать. — Мое «почти» исключительно на случай, если ты вдохновишься и заставишь меня в каком-нибудь экстравагантном наряде к Джупу идти и сальные намеки ему делать. С тебя станется. Сынмин пихает его в плечо, а потом ржет. Чанбин про себя думает, что скорее всего попал в точку со своими опасениями.

***

Чанбин смотрит на сольную съемку Сынмина, спрятавшись за камерами, режиссером и стаффом. Он такой красивый. Похож на взрослого породистого пса. Все вокруг уже сравнивают его с доберманом. Его короткие черные волосы, его хищный взгляд и выбритая бровь, его темный наряд с цепями и заклепками. Чанбин с трудом дышит, разглядывая его так, будто видит впервые, будто не с ним сегодня опаздывал на эти самые съемки, потому что они проспали все будильники. Они живут вместе. Формально, в разных общежитиях, конечно, но на самом деле — в квартире, которую Чанбин купил полгода назад и привел туда Сынмина, сразу обозначив, что это место — для них. Он все еще не знает, что именно Сынмин говорил сестре все эти годы. Но теперь они живут вместе в их настоящем доме, и Чанбин видит его каждый божий день, засыпает с ним в обнимку, ласкает так, как хочет, но всего этого мало, особенно сейчас, когда Сынмин стоит весь такой невероятный и неземной. В их квартире мебель, которую выбирал Сынмин. Их квартира выкрашена в цвета, которые нравятся Сынмину. Вся посуда, весь декор, даже постельное белье — все это выбор исключительно Сынмина. Чанбин просто стоял, сидел, лежал рядом, когда Сынмин, закусив губу и высунув кончик языка от усердия, все это выбрал и подгонял друг под друга. Он все еще ночует несколько дней в неделю в квартире с Феликсом. Это его способ быть честным. Он говорит фанатам, что живет с Феликсом, обедает с Феликсом, играет с Феликсом. И в его случае это хоть и частичная, но все же правда. Чанбину это не нравится. Он не считает, что ревнует, но иногда его злость, — когда Сынмин в очередной раз собирает сумку, чтобы поехать и поспать пять часов в чужой квартире, которую им с Феликсом снимает компания, — такая всеобъемлющая и неконтролируемая, что Чанбин запирается в домашней студии и пишет музыку до утра. Ему просто не нравится спать без Сынмина. А тот продолжает настаивать на том, что они должны следовать правилам. Хотя бы каким-нибудь. Все обиды забываются, когда он возвращается, когда Чанбин подгребает его под себя и утыкается носом в макушку, чтобы потом тревожно спать и просыпаться посреди ночи и проверять, на месте ли Сынмин. Он все еще принадлежит только ему, но теперь Чанбин дорожит каждой секундой, которую им удалось разделить. И испытывает сожаление от того, что когда-то он мог допустить холодность или не проявлять участия. Ему не за что стыдиться, он никогда не был груб, никогда не говорил Сынмину обидных слов и никогда прямо не отталкивал. Но он пользовался чужим теплым отношением, чужими чувствами, упивался ими и поглощал без остатка, отдавая взамен только свое тело и свое время. Теперь у Чанбина есть намного больше того, что можно было бы отдать Сынмину. Он уверен, что Сынмин и так об этом догадывается, но решает на всякий случай хотя бы раз сказать это вслух. Чанбин улыбается ему и тянет к себе, когда режиссер благодарит и опускает Сынмина отдохнуть. Он обнимает своего парня, человека, который был единственным его партнером на протяжении многих лет. — Возможно, — хрипит Чанбин, он совершенно не готов к этому разговору, — возможно, я чувствую то же, что и ты. Сынмин весело фыркает и молчит, глядя прямо, совсем не моргая, лишь слегка щуря глаза от легкой улыбки, застывшей на его губах, а Чанбин утыкается носом ему в шею и дышит тонким запахом парфюма. Возможно, им не так уж и сильно были нужны слова все это время, возможно, не нужны и сейчас. То, что они вместе — единственное, что по-настоящему имеет значение.

***