Эффект Ореола

— Виктор! Я хочу поговорить!  Джейс врывается в сферу. Кричать он начал ещё на улице. Надсадным и больным, обиженным и преданным вышел этот крик. Он помнит его.  Талис драл глотку так, когда Виктор ушел. Джейс не остановил его, не смог.  Он тронул Ядро. Нет, неправильно. Он, движимый неизменными инстинктами, сродни материнским, прижал к нему руку. В жажде спасти Виктору жизнь. Чувствовал, что по-другому быть никак не могло. Руку обожгло. Браслет вплавился в неё. Ядро выжгло кожу. Виктор лежал на столе, едва дыша. Сразу после взрыва искалеченный Джейс, с его телом на руках, ввалился в лабораторию. Разорвал чужой жилет и рубашку. Желание спасти жизнь отдавалось в висках сильной и несходящей болью. Он не знал, что делать. Секунда за секундой. Время утекало меж пальцев с пугающей быстротой. Каждое мгновение — на вес золота. Боль, как казалось тогда, не сковывала мысли, напротив лишь яснее давала понять необходимость действовать.

Точка невозврата. 

К оголенной груди, без корсета, прислонилось Ядро. Оно втиснулось в бледную кожу, впаялось, вдавалось, провалившись в грудную клетку. Виктор кричал.  Он чувствует, как нечто хрустит под ногами. Кости? Песок? Внутри холодно. Ничего нет. Джейс будто погружается в светлую комнату, в воду, не пропускающую звуки. Когда они с Виктором парили в кабинете профессора… Джейс чувствовал то же самое. Он слышит биение собственного сердца, как слышал его тогда. Резкий гул доносится до ушей. Металлические хрипы и гудения.  — Ты поклялся, Джейс. Дал слово, что уничтожишь Ядро. Вот, сколько оно, оказывается, стоит. Твое хваленное слово! Я не хочу разговаривать с тобой, — голос Виктора доносится будто отовсюду, окутывая Талиса. Холодный, лишенный всяких интонаций.  Лишенный родного акцента. Совершенно чужой. Нечеловеческий. Как будто бы до сих пор сипой после того крика. То, что стало с Виктором, его вина. Полностью его.  Вина эгоистичного желания спасти единственного человека, разделявшего его идеи, когда-то давно не посмотревшего на него, как на неразумного мальчишку, вышедшего из ума. Это была судьба. И Джейс особенно явно тогда ощутил её влияние на себе. Голова кружится. Запах озона заполняет лёгкие, настойчиво вбиваясь в нос. Он не видит Виктора. Джейс трогает кристалл на руке. Прикосновение к нему пускает боль по телу; от него становится дурно. Перед глазами всё преломляется. Мир крошится. — Я должен был тебя спасти. Джейс безоружен. Это было осознанным решением. Не первым из собственных, о котором он пожалел. У него нет рычагов воздействия на Виктора. Он давно утратил их.  — Я не хотел этого! Я просил тебя остановиться, но ты не сделал этого. Я всё пытался понять из-за чего.  «Нет, ты не просил. В том состоянии ты не мог ничего просить». Виктор выходит из фиолетового смога.  — Позволь мне показать тебе кое-что, — Виктор стоит, слегка приосаниваясь, опирается на жезл с металлическим наконечником. Это трость. Точнее, увесистый костыль, с которым Виктор ходил раньше.  Разум делается болезненно неотчетливым. Мутится. Перед глазами маячат светлые круги. Красной краской озаряется пространство вокруг. Джейс ощущает себя потерянным в этой красной пустоте. Не чувствуя опоры под ногами, он словно плывет в воздухе. Талис не может кричать, хотя и пытается.  Джейс вновь переживает тот момент, когда они с мамой поднимались по заснеженному полю. Вновь видит то, как мама обессилено падает, как немеют и синеют её пальцы. Слышит крик маленького себя. Знает, что будет дальше. Но волшебник в капюшоне не появляется, выходя из пурги. Вместо него Талис видит лишь Виктора. Иллюзия с маленьким ним и матерью рассыпается, рассеивается, точно шуримский песок. И Джейс, прямо как раньше, видит мага и рунические символы, что он чертит в воздухе. Как тогда, они захватывают его разум. Вещи, внешние раздражители оказываются посторонними и неважными, абсолютно не имеющими смысла по сравнению с абсорбирующей всё вокруг магией. Ему не важно, что скажет Виктор. Больше нет. У самого слова не идут. Ком к горлу подступает, слёзы отпечатываются на веках, но отказываются течь. Дыхание перехватывает. Может ли все это быть иллюзией?  Возможность заново прожить этот опыт изумляет и чарует. Осознание того, что всё это время спасший его колдун находился в отчетливой близости разрушает барьеры внутри. — Я восхищался тобой. Всё это время. — А я любил тебя, — золотые глаза Виктора прячутся под плащом. Под капюшоном. Закончив манипуляции с воздушным пространством, он застывает перед Талисом. — Очень сильно и долго. Тоже всё это время.  — Я-я ведь… я обязан тебе жизнью. Виктор. Ты… ты спас её дважды, — слова стынут в горле, обжигая все органы чувств. То ли огнем, то ли жидким азотом опаляют мозг. — Спас меня. Даже ненавидя.  — Я никогда не ненавидел тебя, Джейс, — эта фраза заставляет ноги Талиса подогнуться. Попытавшись податься назад, он оседает на ледяную землю. — Я был обижен. Я был зол.   Джейс чувствует себя жалким, пресмыкающимся перед некогда коллегой, партнером, другом. Теперь Виктор — самый важный человек в его жизни. Виктор — человек, поддерживающий жизнь, не дающий телу Джейса гнить под толстым слоем почвы.  — Но я понимаю тебя. Я бы поступил также, — произносит Виктор, присаживаясь к Талису. — Я никогда не ненавидел тебя.  Снег холодит голую кожу, однако Джейс не обращает на это и крупицы внимания. Он рассеян. Заслоненный величием Виктора, Джейс пристально и неотрывно наблюдает лишь за ним. Талис поглощён им. Это всё ещё он. Не Механический Вестник, держащий в страхе Пилтовер. Виктор. Джейс, наконец, видит его глаза. Родные. Это сбивает с толку, завораживает, дурманит и без того неспокойную голову. Он смотрит полюбовно, тепло, так, что у Талиса замирает сердце.