Скорее да, чем нет
29 октября 2024 г., 16:00
Хоть сколько проз в нос,
Но под откос в раз,
Привычный мир, уходит в туман,
Глаза раскосо,
А губы просят,
Моя лири́ка, сти́хов роман.
Десятки поз, бос,
Я пред тобой, глос,
Теряю, знаю — ты мой дурман,
Звёздную рос грёз,
Безбрежный космос,
Я кладу тебе прямо в карман.
Читатели Пушкина живут на улице Пушкинской, разумеется. Космонавты всем скопом поселились на проспекте Гагарина. Туманные люди обитают на Туманной улице, ну конечно. Если б мир был простым и понятным местом — люди погибали бы от скуки, не дожив и до семидесяти пяти. В хаосе больше порядка, чем в семантике слова «порядок», но в то же время людям никогда не разгадать его, о нет. Только поэтому жизнь не сплошная тоска. Исключительно благодаря этому те, кто всем сердцем почитают Марину Цветаеву, каждый день просыпаются на улице Анны Ахматовой, водолей вовсе не водный знак зодиака, а рождённые в суровую холодную зиму могут светить и греть теплее самой горячей звезды. Любая жизнь, словно ценники мороженого, что неясной грудой навалены незадачливым мерчендайзером. Даже величайшим умам человечества не под силу разобраться в устройстве всего сущего, так зачем пытаться? Семён пришёл к этой простой мысли ещё в раннем детстве. Он обожает хаос и его непредсказуемость для обывателей, что на самом деле всего лишь непостижимая система из единичек и ноликов. Он часто думает об этом, испытывая в такие мнгновения лишь лёгкое веселье. Парень любит жизнь, в которой не нужно думать о последствиях. Поступки, которые доставляют чистейшие эмоции в настоящий момент. Сёма любит людей в том самом сакральном смысле: восхищается их сложносочинённостью, неповторимостью. Кто-то вызывает интерес, кто-то искреннюю симпатию, а кто-то лишь отвращение, что также является чувством. Парень благодарен за все эмоции, что способен испытывать, возможно, не осознавая этого в каждый миг своей жизни, но это так. Он многое про себя знает — не всё, конечно, иначе умер бы от скуки, не дожив даже до семидесяти пяти. В школе к парню относятся неоднозначно. У него много приятелей и просто хороших знакомых, но даже те в тайне считают его тем ещё чудаком, что уж говорить об остальных. Сёма вовсе не обижен и не оскорблён. То что думают про него они — он про себя знает тоже. Это не мешает ему беспрепятственно заводить новые знакомства и проводить в компании чуть ли не каждую свободную минуту. В день, когда Семён пришёл на уроки с иссиня-чёрными ногтями, ажиотаж вокруг его личности возрос до небывалых высот. Его подружки пищали от восторга, парни неодобрительно косились в их сторону, а некоторые не стеснялись высказывать оценочных суждений, стигматизируя Сёму громогласным словом «педик». Тот только смеялся над недалёкими особями человеческого вида и с огромным удовольствием ввязывался в словесные перепалки. В этом парень был мастак: не имея привычки обижаться на глупые выпады и всегда оставаясь эмоционально стабильным, даже во время самых жарких конфликтов, он был способен довести оппонента до истерики. Что правда, зачастую предпочитал держать свои таланты при себе и обходиться одной-двумя колкими фразами — получать по лицу не очень-то хотелось. Все перемены тогда прошли в весёлой сумятице, но больше всего Сёме запомнился момент, когда его одноклассник Илья повернулся к нему и сказал, мол: — Ну и уродство. Намазюкал как пятилетний ребёнок. Мелкая моторика до сих пор не развита? Тут Семён даже немного оскорбился, хоть и понарошку, он вообще-то старался! — На словах Лев Толстой. Что-то я за все семь лет ни разу не видел твоего шикарного маникюра, — ответил парень, широко улыбаясь. — Тренеры не играют, — фыркнул тот и отвернулся. Их отношения с Ильёй всегда были приятельскими с приставкой «не». Когда они ещё были детьми — Сёме казалось, что тот искренне его ненавидит. Илья огрызался при каждом удобном случае, иногда шутя, а порой действительно оскорбляя. Казалось, парню претит амплуа чудаковатого Семёна по неясным никому личным причинам. Но с возрастом он слегка подуспокоился, и вот уже подростками напускная неприязнь между ними всё больше походила на шуточную. В целом, Илья не был для Сёмы кем-то особенным, выделяющимся из остальных, как и никто другой. Парень не любит людей в том самом мирском смысле. Он не верит, что чувства к другому человеку могут быть сильнее, чем к себе самому или любимому делу, да даже к новому дню, едва ли. Семён симпатизирует своим многочисленным друзьям, он благодарен за эмоции, что получает от общения с ними, но это не больше, чем одна равноценная часть жизни, необъятного вселенского хаоса. Если бы в один день Сёме захотелось уйти жить в лес на несколько лет, вдали от города и социума — он бы воплотил это желание. Не думал бы ни о чувствах приятелей, ни о переживаниях семьи. Мир — всего лишь сцена, набор декораций, в который мы ступаем в одиночку. Здесь каждый играет свою собственную пьесу, втягивая в неё других против воли, и так же против воли отпуская. Здесь каждый, в своём сознании, стоит один в свете софитов, пока вокруг одна за другой сменяются мизансцены. И покидая площадку по окончании спектакля, уже не имеет значения услышишь ли ты овации или освистывания от тех, кто играл с тобой плечом к плечу. В каморке за актовым залом глухо и пусто. Оттуда никак не узнать: что происходит на сцене.***
А тот самый день Сёма бы назвал «как мне чуть не сломали нос». И хотя таких историй в его копилке не менее пяти — эта занимает особое место. Парень тогда увидел Илью в коридоре, стоящим к нему спиной и разговаривающим с ребятами из параллельного класса. Семён, совершенно без злого умысла, но бесспорно намеренно: тихо, как мог, вырос за его спиной. Одноклассник что-то рассказывал, активно жестикулируя, и так же без злого умысла и бесспорно ненамеренно зарядил локтём Сёмке прямо в шнобель. Парень отшатнулся, громко вскрикнув, и встретился глазами с испуганными напротив. Илья сначала извинился, но затем тут же разразился бранью, мол: — А вообще сам виноват! Нефиг подкрадываться, психопат. — Да я просто мимо шёл, а тут ты — руками размахался, как аэромен. В кабинет биологии зазываешь? Илья прыснул с шутки человека, зажимающего кровоточащий нос рукой. Ах да, Сёме всё же пришлось пойти в медкабинет, чему он был даже рад. Следующим уроком стояла физика, на которой парень грозился разорвать себе рот в звучном зевке. Ему было неинтересно как работает этот мир — гораздо интереснее просто в нём жить. Семён пролежал на кушетке до следующей перемены, пользуясь расположением медсестры. За это время они с ней успели обсудить практически все школьные сплетни: он ей про старшеклассников, а она ему про учителей. Через минуту после звонка в кабинет, после короткого стука, нерешительно вошёл Илья. Он неуверенно покосился на Аллу Сергеевну, словно стеснялся лишнего слова при ней. Тогда Сёма решил начать диалог, задавая атмосферу: — Добивать пришёл? — Конечно, чтоб ты не мучился, убогий, — спустя паузу длиною в пару секунд Илья подхватил его настроение, уже меньше опасаясь реакции медсестры. — Так всё, забирай его. Цветков, возвращайся на уроки, не такое уж и страшное у тебя боевое ранение, — напустила она маску строгости при другом ученике. — Алл Сергеевна, так седьмой же вот щас был, — добродушно улыбнулся Сёма. — Ах ты ж жук, — женщина слегка прищурилась и шутливо стукнула парня по голове какой-то папкой. — И мне приятно было поболтать, — отсалютовал тот, спрыгнув с кушетки. Илья и Сёма вместе тогда шли к метро. Темы для разговоров не заканчивались, но для Семёна это не было чем-то удивительным: он всегда с лёгкостью их находил. Парень и раньше ничего против Ильи не имел, но в общении он оказался очень приятными человеком, несмотря на всю колкость, коя временами не знала границ. Они сошлись на схожем чувстве юмора, общих интересах, взглядах на различные социальные механизмы, даже удивляясь, что обнаружили потенциал их дружбы только в выпускном классе. Сёма мысленно записал ещё одно имя в список людей, с которыми можно поболтать на переменах, сходить погулять, написать, когда ничем не занят; и решил, что на этом его история с Ильёй подошла к концу. Конечно же, он крупно ошибся.***
— Это полная чушь. Провидение на то и провидение, что от человека не зависит — Божий промысел. А ты, как бы марионетка в его руках, — Илья всегда спорил с запалом, яро доказывая свою позицию. — Пойми, что тогда теряется весь смысл существования. Никто не стал бы создавать вселенную, чтобы играть в куклы несколько миллиардов лет — это тоска смертная, — Сёме это в нём нравилось, как и в себе. — Я же не по этому поводу с тобой спорю, дубина. Конечно, я не отрицаю свободу воли, самодетерминацию, но ты говоришь о гипотетических ситуациях в основе которых фатализм. Мол, даже там у человека есть какой-то выбор. Они сидели на кухне в квартире у Семёна, пока в его спальне ещё четверо играли в карты. Парень периодически звал к себе на ночёвки самых близких приятелей. Это не было шумной тусовкой — максимум пять человек, и зачастую компания была неизменной, но в этот раз Сёма решил позвать ещё и Илью. Он легко объяснил это тем, что они действительно неплохо поладили за последнее время, и впечатления с эмоциями от общения с ним были ещё свежими, а от того яркими. Сёмка совсем не был уверен, что повадится приглашать его на постоянной основе. — Конечно он есть. Всё дело в индивидуальном восприятии, понимаешь? Каждый толкует знаки судьбы по-своему, реагирует на ситуации по-разному и принимает собственные решения, исходя из них. — А толку-то? Если то, что было предначертано, уже случилось? Дальнейший исход значения не имеет. — Как это не имеет, если… — В контексте нашего спора не имеет! — Илья так резко и внезапно сказал это, что сам подавился слюной и закашлялся. Сёма засмеялся: — Эй, не умирай, пока не дослушаешь! — Ещё чего. Хотя, возможно, сдохнуть у тебя на кухне не такая уж и плохая идея — у тебя явно будут проблемы, но моя жизнь того не стоит, — ответил парень всё ещё перемежаясь короткими покашливаниями. — Такая ты гнида противная конечно, — без капли злобы сказал Семён. — Ещё и лютый сноб. «Самодетерминация» — это чё вообще? — Надо же, выговорил, — в притворном восхищении вздохнул Илья. — Говори уже по делу, достал. — Так вот, о чём я? А! — воскликнул он одновременно с тем, как закатились глаза оппонента. — Знаешь, ведь знаки можно не только трактовать по-своему, но ещё и дополнять. — Объясни. Что ты имеешь ввиду? Потому что пока звучишь как полный идиот. — Ну, если в слове «явь» добавить чёрточку к мягкому знакому, то оно станет палиндромом снизу вверх. Кто-то увидит в этом знак, что реальность — просто реальность, под каким углом на неё не посмотри. — Ты хоть сам понимаешь к чему клонишь? — Илья устало потёр глаза. — Люди сами подгоняют под себя знаки, если они им не по душе. Это, как читать только тот гороскоп, где про тебя пишут хорошее. — Допустим, но какое отношение это имеет к предопределённости бытия? Если есть какая-то высшая сила, которая запустила предначертанный ход событий, то как их не анализируй в итоге — они же всё равно произошли, и ты никак на это не повлиял. — Повлиял, просто не знаешь об этом. — Ой, да иди ты, Цветков. С тобой невозможно спорить. Скачешь с темы на тему, как только тебя загоняют в угол. — Это ты меня в угол загнал? Не шути так больше, пожалуйста, а то я, чего доброго, живот надорву от смеха. Илья улыбнулся максимально приторно и показал Сёме фак прямо в лицо. Парень в штуку поцеловал того в средний палец — для него это было совершенно нормальным социальным взаимодействием. Илья же резко убрал руку, и как-то слишком нервно и притворно сказал: — Фу, ну и мерзость. Сколько бацилл только что проникло в мой организм? — Не переживай, Илюш. Они с твоими подружатся. — Когда вообще вся ваша весёлая компания обычно ложится спать? — перевёл тему парень. — Думаю, ещё минут сорок и можно будет идти разгонять картёжников, — Сёма и сам уже ощущал нехилую сонливость, его социальная батарейка не была безграничной. Кстати, неуверенность Семёна очень быстро испарилась. С того самого раза он приглашал Илью на каждую ночёвку, иногда даже его одного. Сёма по-прежнему не видел в этом ничего особенного, или очень старался не видеть. Он и до этого приглашал в гости людей, с которыми оставался тет-а-тет. Он и раньше ловил себя на том, что определённый человек нравится ему чуть больше других, и совсем неважно, что прежде это никогда не длилось так долго, и разница в отношении к остальным не была такой внушительной. А ещё, Сёмка, конечно, никому об этом говорил, но он был величайшим мастером в трактовании знаков по-своему.***
Сёма думал что-то, определённо, думал. О своих отношениях с Ильёй, об их общении, о том, почему всё сложилось именно так. Конечно, он думал, но где-то далеко и глубоко, не здесь. Семён любил настоящий момент, любил жизнь, в которой не существует «завтра», не существует последствий. Ему было хорошо дружить с Ильёй, наверное, лучше, чем когда-либо, поэтому он думал, но не вдумывался, не анализировал, не пытался докопаться до сути. Стоит ли упоминать, что до появления Илюши у него не возникало с этим никаких проблем. Все мысли были нужными и желанными, не приходилось прикладывать усилий, чтобы заблокировать какую-то конкретную, навязчивую, раздражающую. Парень всегда считал, что мирская любовь — это глупость. Если кто-то говорит «я люблю тебя» — он глупец. Семён считает глупцов очаровательными в своей непосредственности, но старается держаться подальше. Можно любить мир, вселенную, жизнь, но человека… Такого трудного, несовершенного, несомненно прекрасного, но не более, чем как предмет искусства. Ответьте себе на вопрос: можно ли полюбить картину? Конечно можно. Как нечто недостижимое, настолько превосходное, что увидеть, и тут же умереть — не кажется такой уж большой платой. А если не так? Если любить её, будто равную себе, отмечать все черты и видеть несовершенства, злиться, плакать, смеяться, хотеть разорвать её в клочья, а сразу после: желать остаться рядом с ней до конца своих дней? Это звучит абсурдно, словно санитары вот-вот появятся на вашем пороге, правда? Точно так же для Сёмы — любить человека. Он всегда считал, что жизнь — путь для одного. Думал, что определённость — удел тру́сов. Дети хаоса — вот, кто по-настоящему наслаждается пребыванием в этом мире. Наедине с собой и целой вселенной — никто не указ, никто не сделает больно, никто не обманет, не заставит разлюбить жизнь или усомниться в себе. Если ты стащил из галереи картину, потому что полюбил её, словно равную себе, и на твоём пороге толкутся санитары — значит ты сошёл с ума. Если, ко всему прочему, ты отказываешься это признать — значит это неизлечимо.***
Это случилось на очередной ночёвке тет-а-тет. Парни лежали на кровати и смотрели «Всё везде и сразу» на ноутбуке, периодически ставя на паузу, чтобы обсудить. Фильм казался абсурдным, и во многих моментах больше походил на артхаус, чем на научную фантастику, как было заявлено в жанрах, но Сёма как раз такое и любил, да и Илья, вроде как, не возражал. К концу хронометража Сёмка уже клевал носом, и когда пошли титры, устало прикрыл крышку ноутбука, укладывая голову Илье на плечо. Тот проворчал что-то недовольное, но не предпринял никаких попыток сдвинуться или скинуть чужую часть тела. Семён улыбнулся, даже не до конца понимая чему. Так прошло пару минут. Сёма чувствовал себя немного странно, но опять же старался не вдумываться. С другими людьми он мог позволить себе и не такое, будучи довольно тактильным человеком и не ощущая никакой неловкости. Затем же произошло то, что стало первым ударом по стеклу, которое вскоре рассыпалось вдребезги. Илья нервно выдохнул, и Семён только сейчас заметил: как было напряжено его плечо. Парень почуял неладное и начал поднимать голову, но тут его мягко перехватили за подбородок, слегка поворачивая. В следующую секунду губы Сёмы накрыли влажные чужие. Это было лёгкое прикосновение, как крыло бабочки или оживший воздушный поцелуй, но парня прошибло с ног до головы, будто электрическим током. Он целовался раньше: и с парнями, и с девушками. Тоже своего рода социальное взаимодействие, которое вызывает определённые эмоции, при том разнообразные. Это никогда не имело большого значения — Сёма буквально мог поцеловать в губы кого угодно, кроме кровных родственников, даже сантехника, что пришёл починить смеситель (если тот, конечно, не против). Он всегда напрямую спрашивал разрешения у человека, если хотел его поцеловать, и сам почти никогда не отказывал в просьбе, но с Ильёй было нельзя. Просто. Нельзя. Если картина сама ринулась на тебя с объятиями, что ты сделаешь? Правильно. Испугаешься и убежишь. Семён отстранился спустя секунды три мимолётного оцепенения. Илья смотрел на него испуганно, почти как в тот раз, когда зарядил ему локтём промеж глаз. Он тяжело дышал, будучи то ли взбудораженным, то ли слишком взволнованным. — Слушай, я так-то не против, но мог бы для начала и спросить, — более нервно, чем хотелось бы, начал Сёма. Всё, что в этот момент было в его голове: «веди себя так, будто он обычный человек, точно такой же, как и все, просто заурядный человек». — Я бы сдох от неловкости, если бы ещё и спросить попытался. Я и так на грани, по мне, блин, не видно? — почти зло сказал Илья. — Да ладно, всё в порядке, не стоит так переживать. Я же сказал: я не против, — ложь, не против с кем угодно, но только не с Ильёй, не так. На несколько секунд воцарилось молчание, затем Иля нервно провёл рукой по своим волосам и спросил: — Ну и? Ты скажешь что-нибудь? — Что? — невинно уточнил Сёма, доставая из арсенала своё лучшее беззаботное выражение лица — это было непросто. — Что дальше? «Ты не против», это значит…? Ты согласен встречаться со мной или сходить на свидание? Пожалуйста, не веди себя как деревяшка хотя бы сейчас — я правда жесть как нервничаю. — Ну, мы можем пойти погулять, конечно. Уже же сто раз ходили — можешь называть это свиданием, если хочешь, — Семёну казалось, будто он слышал треск чёртового стекла, настоящий и осязаемый. — Ты серьёзно решил поиздеваться вот сейчас? Цветков, не будь таким козлом, я тебя умоляю. Просто ответь нормально, а потом измывайся хоть целый месяц, хоть всю чёртову жизнь, — Сёма отчётливо видел, что нервы Ильи были уже на пределе, поэтому он решился на финальный удар. Быстро и резко, как беспокоящий зуб, как старый пластырь, чтобы не успеть опомниться: подумать, задуматься. — Иль, мне не нужны такого рода отношения, вообще. Ты классный приятель, с тобой прикольно общаться, обсуждать фильмы, комиксы, но это всё. Не принимай близко к сердцу: будь я девчёнкой — уже бы сто раз потёк. Зуб даю, жеребец, — Семён неловко улыбнулся. — А если хочешь чисто «по дёснам лупануть»… — намеренно или нет, но Сёма начал использовать обсценную лексику, чтобы выглядеть ещё более отталкивающим в глазах Ильи. — То как я уже сказал: я не против. С поцелуями у меня проблем нет, — вор искренне надеялся, что никто не замечал его горящей шапки. — Прикольно общаться? — деревянно переспросил Илья. Семён понял, что выбрал правильную тактику. Он говорил ему: «ты обычный, такой же, как и все в моей жизни — ничего не значащий человек». Осколки хрустели под ногами, как пляжная галька. — Не хотел тебя обидеть, — пожал плечами Сёма. Неправда, он хотел. Хотел, чтобы Илья возненавидел его, чтобы больше никогда не появлялся в его жизни, не говорил и не делал глупостей. Не заставлял чувствовать глупости. — Ясно, — только и сказал тот, поднимаясь с кровати. От Ильи в пору было ожидать чего угодно: оскорблений, едких и колких, обвинений, далеко не беспочвенных, может, криков, злых и обиженных. Но это было одно слово, что прозвучало, словно из уст тибетского мудреца, давно познавшего жизнь. — Прости, — почти искренне выдавил Семён. — Да не за что здесь извиняться. Наверное, мне просто показалось… — он горько улыбнулся и покачал головой. — Всё это, — не показалось. — Куда ты? — Автобусы ещё ходят, — говорил Илья, уже перекидывая через плечо сумку. — Иль, да всё же нормально. Не надо, уже поздно. — У тебя всё нормально, — зло бросил парень, но тут же выдохнул, прикрыв глаза, будто запрещая себе что-то. Сёма больше не слышал стекло — крошка под ногами превратилась в песок. После хлопка входной двери вокруг была лишь оглушающая тишина. Он прикрыл лицо руками, пытаясь заделать течь в киле, что с каждой секундой пропускала всё больше и больше солёной воды. Его корабль медленно шёл ко дну посреди безграничного океана.***
Грусть — это тоже эмоция. Как и отчаяние, застилающее сознание, мешающее жить и радоваться пребыванию в мире. Сёма благодарен за все эмоции, что способен испытывать — так он всегда говорил. Что ж, видимо, раньше он никогда не ощущал ничего подобного, потому как хотелось раскроить себе голову, лишь бы больше не быть способным чувствовать. С тех самых пор, как всё было сломано, не проходило ни дня, когда бы Семён не испытывал этой всепоглощающей горечи. Илья не начал показательно игнорировать его или сыпать ругательствами при каждой встрече, что несомненно было бы в разы лучше нынешнего положения дел. Безразличие — это всё, что Сёма получал. Илья говорил с ним в школе, если тот к нему обращался, но от их былого общения не осталось и следа. Парень отвечал Сёмке настолько нейтрально, насколько это возможно, будто перед ним обыкновенный одноклассник, малознакомый чудак, что по стечению обстоятельств оказался с ним в одном коллективе и не вызывал абсолютно никаких эмоций. Семён не знал: была ли это равноценная месть за то, как поступил он сам, или же просто попытка парня справиться с ситуацией. В любом случае, боли, что пронзала грудную клетку при каждом взгляде на этого нового Илью, было всё равно — для её острых осколков причина совсем не важна. Теперь их история была окончена, как и хотел того Сёма всего несколько месяцев назад. Когда всё рассыпалось в прах, и не осталось никакой вероятности, что Семён сделает глупость — он наконец мог позволить себе думать. Он знал, что влюбился в Илью, потому что многое знает про себя. Понимал, что сколько бы не ударялся в отрицание — Илья был особенным. Человеком с острым языком и очаровательной издевательской улыбкой, упрямым в своих убеждениях и с трудом признающим неправоту, но при всем этом чутким и умеющим любить тех, кто того заслуживает. Семён не заслуживал, конечно нет. Ему было искренне жаль, что Иля в какой-то момент решил иначе и жестоко разочаровался. Ему было бесконечно горько и больно, но он просто не мог. Не мог дать ему то, что он у него просил. Семён всегда знал, что умрёт в одиночестве. Даже если в этот момент рядом будет толпа знакомых и не очень людей — он всё равно останется один. Сердце Сёмы до последнего удара будет принадлежать только ему, а когда остановится — он рассыпется на миллиарды частиц космической пыли, разлетится на атомы, сливаясь с безбрежным космосом, ничего не оставляя позади. Потому что это то, как нужно жить. Ни за что и ни за кого не цепляться, быть готовым отказаться от любой части своего существования в какой угодно момент, не искать определённости и ни о чём не жалеть. Если всё будет не так, то жизнь Сёмы рухнет, как карточный домик. Он больше никогда не будет уверен в том, что поступает правильно, не будет знать ничего про себя и про мир, никогда не станет свободным — самостоятельной частицей необъятной вселенной. Он очень давно выбрал постулаты, по которым живёт, потому что хаос, на самом деле, самое упорядоченное, что только может существовать в нашем мире. Абсолютно всем, кто знал Семёна, он казался ветренным, беззаботным, не волнуемым ничем, кроме настоящего момента. По правде же, Сёма завидовал людям, живущим свою зарядную жизнь. Тем, кто постоянно волновался об успехах в школе или на работе, жутко нервничал перед перспективой взросления, планировал свой день, пытался строить карьеру, семью, переживал о мелочах вроде пятиминутного опоздания. Все они были зависимы от своего существования, безусловно, но никто — никто из них не был зависим настолько сильно, насколько Семён от своего. Он не мыслил жизни, в которой бы пришлось изменить своим принципам, праведно боялся иного исхода, нежели решил для себя. Вся его мнимая свобода и была величайшей, хитрейшей, продуманнейшей клеткой на всём белом свете, из которой не было выхода. Осознавал ли он это с самого начала? Скорее да, чем нет, но напускная бравада помогала ему не задумываться о таком неприглядном аспекте своего мировоззрения. Теперь же, когда лишь из-за этих принципов, что он сам себе и придумал, разрушилось то, что разрушать совсем не хотелось — осознание порциями, вдумчиво и неспеша, приходило к нему день за днём. Он всего-то жалкий трус, что учит всех жизни, а на деле даже не способен поступить так, как хочет из-за страха перед последствиями. Что если с Ильёй его жизнь навсегда развернётся на сто восемьдесят градусов, и он не справится? Что если привязанность окажется той самой ужасающей концепцией, какой он её представлял? Что если в конце концов он надоест Илье, и тот бросит его, а Сёма уже никогда не сможет стать прежним? Бесконечные «что если», как оправдания для маленького ничтожного трусишки. Но всё-таки он смог, теперь смог понять одну очевидную вещь: если ты не готов быть свободным от всего, даже от собственных убеждений, то, несомненно, не заслуживаешь таковым зваться.***
Сёма по-прежнему думал, думал так много, как никогда раньше. Он мог быть кем угодно: трусом, эгоистом, как оказалось — даже глупцом, в том самом мирском смысле. Но вот идиотом, что конечно же имеет совсем иное определение, он себя никогда не считал, а потому чётко понимал: сейчас происходит то, что навсегда изменит его жизнь. Семён может остаться собой, запертым в клетке собой, непоколебимо доказывающим остальным, что это и есть истинная воля; или же попытаться стать независимым по-настоящему. Правда в том, что жить без аддикций невозможно: вся вольность, кою может позволить себе человек — это выбирать свои собственные, вот что называется абсолютной свободой. Сёма размышлял об этом и раньше, но упрямо считал, что он вне всех мирских концепций, имеющий персональную парадигму. Как оказалось, то была крупная ошибка. Семён долгое время имел зависимость от своего образа жизни и искренне наслаждался этим, но теперь появилась новая, куда более приоритетная. Проблема лишь в том, что за годы жизни первоначальная стала фактически фанатичной, от которой не избавиться так просто. Не обычная потребность, а целая идеология, фундамент характера, личности, темперамента. Ему ведь совсем не нужно перепрошивать себя, кардинально менять представление о всём сущем — лишь стать чуточку смелее. Просто позволить себе следовать за желаниями, как и раньше не думая о последствиях, как и раньше живя моментом. Разница только в наличии определённости, человека, за которого цепляешься, уже не будучи предоставленным себе полностью. Но по сравнению с тем, что Сёма испытал в последнее время — остальное кажется сущим пустяком. Парень протяжно выдохнул, садясь в кровати. Он принял решение — первое тщательно взвешенное и обдуманное решение в его жизни. Это ли не шаг к изменениям?***
Негативные эмоции, из которых парень теперь состоял чуть ли не полностью, немного отступили, когда Семён пришёл к соглашению с самим собой. Он чётко знал: ему нужно вернуть Илью. Наверняка, всё будет непросто, Сёме понадобится время, чтобы свыкнуться с изменениями в своей жизни и в некоторых взглядах на неё, но он готов. Он многое про себя знает, и сейчас уверен, что хочет этого, к тому же альтернатива не устраивает его от слова совсем. Оставалась единственная насущная проблема: добиться прощения Ильи. Семён не ждёт, что тот сразу кинется к нему в объятия — парень в курсе, что крупно облажался. Сёма готов приложить все усилия, кои понадобятся — в настырности ему равных нет. У парня даже появился небольшой план, подумать только, план! У Семёна, что всю жизнь провёл, будто пакет на ветру. Настолько чёткая определенность всё ещё пугала его, и он знал, что дальше только больше, но страх совсем не значит нежелание. Вот бы Сёме осознать это раньше, чтобы сейчас не приходилось расхлёбывать… Но что сделано, то сделано — эта концепция в его голове не претерпела никаких изменений. Если Илья не захочет иметь с ним никаких дел, что ж… Парень примет и такой исход. Сёма искренне желает ему только хорошего, если после случившегося Иля больше никогда не посчитает его таковым — будет прав. Но Семён всё же надееться, что такие истории должны заканчиваться хорошо. Если же хорошо она закончится только для Ильи, с эпилогом, где он навсегда избавляется от надоедливого идиота, то Сёма всё равно будет рад за него. А уже сейчас он безмерно благодарен лишь за то, что парень открыл ему глаза. И эту возможность стать лучшей версией себя он точно не упустит.***
— Пройдёмся после школы? — спросил Семён на перемене перед последним уроком. — Мне надо быть дома к четырём, я сразу на метро, — как обычно придумал нейтральную отмазку Илья. — Давай провожу. Хочу с тобой поговорить. Сёма знал, что вёл себя нагло. После того случая он, если и пытался заговорить с Ильёй, то не был слишком настойчивым, зная, что не имеет на это права. Сейчас же иного выбора нет, если парень не хочет, чтобы Иля игнорировал его до конца их дней. — Что ж, я с тобой нет, — всё же сорвался он в раздражённый тон. — Ну, можешь не говорить: просто послушаешь, — парень понимал, что шутки сейчас не к месту, но инстинктивно выбирал хорошо знакомую модель поведения, чтобы чувствовать себя увереннее. — Цветков, отвали по-хорошему. — А то что? Накажешь меня? Я, может, и не против, — Сёма прикусил язык, что нёс неуместные вещи. Парню казалось: он впервые в жизни так нервничает. — Да что с тобой не так, придурок? — прошипел Илья, а затем, игнорируя звонок, встал и вышел из кабинета вместе с рюкзаком. Сёма размышлял пару секунд: оставить его на сегодня в покое или сразу же идти следом? Отдав предпочтение второму варианту, Семён кинулся за ним. — Илья, погоди, — в коридоре было безлюдно, а беглец уже стоял у лестницы. — Слушай, ты может не понял, — начал Иля, разворачиваясь к догоняющему лицом. — Но я больше не могу быть твоим «приятелем», «человеком, с которым прикольно общаться», «другом с привилегиями» или кем ты там меня считал. «Мне это неинтересно», так что эффективного социального взаимодействия у нас не выйдет, извини уж, — во время речи он то и дело дёргал лямку рюкзака, висящего на одном плече, и хмурил брови. — Илья, я… очень-очень облажался, прости меня, пожалуйста. Но я… — Ты прощён. Всё? Закрыл гештальт? — казалось, парень начинал злиться сильнее. — Ты мне очень нравишься, не как «приятель», или что я там городил. Я тогда просто очень запаниковал, — решил сыграть в полуправду Сёма. Несколько секунд Илья смотрел на него шокировано, затем возмущённо спросил: — Ты, блин, поиздеваться решил?! — Да нет же, это правда, кляну… — Ты тогда выглядел как кто угодно, но не как человек, который паникует! Это было правдой. В тех словах Семёна было куда больше холодного расчёта, чем импульсивности. Он хотел отвадить от себя Илью, желательно раз и навсегда. Что ж, кажется, у него получилось, но что-то он не особо рад конкретно этому триумфу. — Ну, про панику это не совсем правда… Но то, что ты мне нравишься — да. Пожалуйста, если ты меня выслушаешь… — Господи-боже, ты себя вообще слышишь? Кто в это поверит? С чего мне тебя слушать? — Илья всё ещё был зол, но теперь в его глазах читалось что-то похожее на сомнение. — Ты и не должен, если не хочешь, но если тебе всё ещё есть до меня дело, то я был бы очень счастлив, правда. Есть мнение, что я влюблён в тебя, а ещё, что я малодушный трус, но это скорее факт, — Сёма улыбнулся, стараясь вложить всю свою искренность. Илья вновь колебался несколько секунд. Семён наблюдал за ним затаив дыхание и боясь даже пошевелиться. Наконец тот сказал: — Клянусь, если это какой-нибудь прикол, то я больше никогда в жизни не посмотрю в твою сторону. — Договор. Сегодня никаких приколов, только серьёзные разговоры взрослых дяденек, — Сёма просиял от счастья — лёд тронулся.***
Когда они вышли из школы — Семён твердо решил выложить всё как на духу. Чесать языком он всегда умел, а если решил, что хочет быть рядом с Ильёй, во всех качествах, то нужно доверять ему, как себе или даже больше. Парень решил подойти к этому так же, как и ко всему до этого в своей жизни: просто, живя моментом, не думая о последствиях. В конце концов, его влюблённость может менять лишь отношения к тем или иным вещам, но в душе он остаётся всё тем же Сёмой. Правда теперь Семён думал не только о своих чувствах и желаниях, но и об Илье. Это оказалось не так уж и страшно, и выходило у него даже естественно. Желания: не вызывать негативных эмоций у Ильи, заставлять его улыбаться, уважать его мнение — не вызывали никаких внутренних конфликтов, они просто были. Простыми и понятными. Сёма рассказывал ему о своём стиле жизни, о той рефлексии, что происходила в его голове на протяжении последних дней. Неловко замяться он мог лишь на моментах, что касались непосредственно чувств к Илье — это всё ещё было непривычно. Собеседник слушал его, будучи нетривиально молчаливым. Сёмка всерьёз опасался, что к концу его тирады он просто скажет что-то вроде «да ты просто сумасшедший, никогда больше ко мне не подходи» или «мне ни к чему такие сложности», но старался не забивать голову — этим точно не стоит. Когда Сёма дошёл до сравнений с говорящей картиной, Илья издал гортанный смешок и посмотрел на него как на придурка. Кажется, он уже не злился и не считал, что Семён всё это выдумывает. Это было несомненным успехом. — Ну, в общем-то, это всё. — Сёмка протяжно выдохнул. — А, ещё, пока длился этот великолепный монолог — я успел подумать, что под конец ты посчитаешь меня сумасшедшим и сбежишь. — Была такая идея, — наконец подал голос Илья, а после опять замолчал. — Ну и? Скажешь что-нибудь? — Сёма уже не нервничал так, как вначале, но волнение всё равно присутствовало. — Боже, я ведь тогда то же самое у тебя спросил. — Ну Иля, прости, прости, прости, пожалуйста. Я же всё тебе объяснил. — Это не оправдание. — Я знаю, но мне правда очень-очень жаль, — Сёмка скорчил своё лучшее жалобное выражение. Илья тяжело вздохнул, а после начал говорить: — Ты поступил, как самый настоящий козёл, тогда я не знал о твоей симпатии, и даже не имел права на тебя злиться: ну, подумаешь, отшил приятель, всякое бывает. Но мне всё равно было чертовски больно и обидно, а когда ты сказал, что сделал всё то специально… — Иль… — Подожди. Ты рассказал мне о своих чувствах — я говорю о своих. Мне действительно было очень больно, но… Ты, идиот, мне правда нравишься, хоть и придурок редкостный, поэтому я стараюсь тебя понять. Не уверен, что смогу сделать это до конца, но, думаю, суть я уловил. Ты не любишь определённость, а отношения очень подходят под это описание, но ты думаешь, что справишься, потому что…кхм…потому что я сильно нравлюсь тебе, так? — Да, большое спасибо за краткий пересказ, ассистент, — Сёма широко улыбнулся, а Илья на это лишь цокнул. — Пообещай мне одну вещь. — Если это не что-то физически невыполнимое, вроде прыжка на три метра, то думаю, я справлюсь. — Не делай так больше, никогда. Не обманывай меня вот так. И если поймёшь, что не вывозишь это всё: отношения, меня — тоже говори прямо. — Не говори так, ты не испытание для меня. — Пообещай, — настаивал парень. — Хорошо, обещаю, — серьёзно сказал Сёма, а затем всё же добавил шутливым тоном: — А ты пообещай, что больше не будешь называть меня «придурком», «деревяшкой» и всем в таком в духе? — С чего вдруг? У тебя с этим связана какая-то травма, убогий? — насмешливо поинтересовался Иля — он знал, что Сёмка говорит несерьёзно, и его совсем не задевают эти слова. — Да, носа. У меня перегородка сместилась — я теперь храплю. — Вот чёрт. Ещё можно сказать, что я передумал по поводу отношений? — Неа, — улыбнулся Семён. После парень схватил Илью за запястье и, затащив в ближайший переулок, шёпотом спросил: — Можно тебя поцеловать? — А ты заслужил? — Ты скажи. Илья показушно серьёзно задумался, а затем со словами «я сегодня добрый» аккуратно положил ладонь на щёку Сёмы и коснулся его губ своими. Парня вновь, будто прошибло током с ног до головы. Он слегка обнял Илю руками за шею и ответил на поцелуй. В тот вечер они целовались ещё десятки раз. В темноте вечерних проулков по дороге до дома Ильи, а затем и у него в комнате. Много говорили, спорили, дискутировали, будто пытаясь компенсировать те дни, что были порознь. А под конец встречи, когда Илья провожал Семёна и крепко обнял его, прошептав на ухо, что теперь тот крупно влип, и это определённо — Сёма понял, что больше не боится.***
И всё же на Туманной улице есть туманные люди. Они живут свою загадочную жизнь и ликуют, ведь никто никогда не раскроет их. Не подумают даже, ведь предопределённость скучна и посредственна, никому не придёт в голову следовать ей, пока существует неповторимый хаос. И пока туманные люди упиваются своим триумфом над человечеством, на соседней улице просто живёт мальчик по имени Сёма. Тот самый, что обожает непредсказуемость, живёт моментом и не думает о последствиях. Тот самый, что в своей жизни столкнулся лишь с одной определённостью, коя периодически заглядывает к нему в гости, минуя Туманную улицу. И тот, кто давно осознал, определённость — это вовсе не скучно, если любишь её одну больше, чем всё. Мальчику Сёме всё ещё нравится хаос, и он мечтает однажды слиться с бесконечностью, став кометной пылью… Но лишь при условии, что Илья станет его межзвёздной, вечно следуя рядом непоколебимой константной.
