Опера и бордо

Опера и бордо

      

L'amour est un oiseau rebelle

Que nul ne peut apprivoiser

Et c'est bien en vain qu'on l'appelle

S'il lui convient de refuser [2]

Старое пианино заходится, фальшивя на каждой «ля». Кажется, его звук был недостаточно прекрасным для певицы, старательно выводящей каждую ноту. Или же так казалось только самой певице. –Я так больше не могу! – Сара со злостью хлопает ладонью по лакированной поверхности пианино. – Пошла вон! – Прогоняет она Жоззи, и та, захлопнув крышку, поспешно удаляется из репетиционной, опасаясь гнева хозяйки. Хабанера той снова не удавалась. Сара делает глубокий вдох, массируя кожу головы. Чего она совсем выносить не могла – так это плохого аккомпанемента. – Моя звезда снова не в духе? – Раздался бархатный голос из глубины шатра. «Ну, если ты явился еще более меня позлить, тебе несдобровать» – мелькнула мысль в ее голове. Сара действительно была звездой. Звездой маленького цирка в захолустном городке, который каждый сезон тихо забирал себе души. Ей рукоплескала ее маленькая публика, расположившаяся на побитых молью бархатных креслах в зрительном зале. Она заливалась на сцене соловьем, пафосно заламывала руки и прижимала их груди, рыдала и радовалась, изображая из себя то Норму, то Тоску, то Царицу ночи. Она действительно была звездой этого маленького, гнусного, насквозь пропахшего гнилью и сладкими духами мирка из ее обожателей, цирковых уродцев и ее мужа – хозяина всего этого беспорядка. Большее Саре было не дано. – Если в Балтиморе считают, что колоратурное сопрано состоит из одних только визгов, я с ними решительно не согласен. – Продолжил Человек в маске. Сара в ответ лишь злобно фыркнула, не найдя, чем парировать его укол. Она была не подарком. Но и он был совершенно невыносим с их самой первой встречи. Возможно, он был прав, и в балтиморской консерватории действительно не знали толка в колоратурных сопрано. А может, судьба подставила Саре подножку, и мировая сцена лишилась блестящей артистки. – Лучше бы помог, – наконец ответила она, поднимая с пола брошенные ей в порыве гнева ноты, – чем судить о том, в чем не разбираешься. Человек подошел к ней ближе, и серые глаза в прорезях маски блеснули. ­– Считаешь дилетантом того, кто вживую слышал Каллас? – усмешка была слышна в его голосе. – Если считаешь Жоззи плохим концертмейстером, так и возьми пластинку с оркестровым исполнением. Все равно будешь петь под нее. – Но там совершенно не то звучание! ­– скорбно вскидывает брови она. Подходит к нему, ласково заглядывая в глаза, – я подумала, мой дорогой, – переходит она на елейный шепот, мягко оглаживая его кисть, – что, если тебе сыграть для меня? – Чтобы, если что, мне прилетело в голову вазой? – рассмеялся он, – Уволь, любовь моя, она и так прилетает мне в голову три раза на дню! – Ах, значит я теперь вспыльчивая? – снова сердится она, – А ты… Ты упертый осел! В ответ ей снова доносится его мягкий смех. – Успокоим твою душу, прелесть моя. Он достает из высокого буфета бутылку, покрытую пылью, и взгляд Сары смягчается. – Château Mouton-Rothschild, бордо восемьдесят третьего. Ах, твое любимое! Он откупоривает вино и по комнате разносится терпкий запах зрелого бордо. Сара прикрывает глаза, представляя на языке танец чувственного вкуса. Насыщенного жизнью, наполненного ароматом спелого винограда с французских шато, налитого ярким солнцем Медока. Ее муж наконец-то разливает напиток по бокалам и снимает маску, присаживаясь за видавший виды столик. – Угощайся, Сара. Она пригубляет вино, позволяя его терпкости растечься по ее рту и горлу, позволяя опьянить себя. Или дело не совсем в нем, а взрыве эмоций, в близости Человека, его подернутых поволокой серых глазах? Сара прикуривает сигарету от свечи и с наслаждением затягивается, выпуская в пространство шатра едкий полупрозрачный дым. – Так что ты говорил про мое сопрано? – с легкой улыбкой смотрит на него она. – Моя Кармен недостаточно хороша… – Будет хороша, ­– уголки его губ плывут вверх, в глазах загораются пьяные огоньки, какие бывают у всех после первого бокала, – если не будешь швыряться нотами. Она подскакивает со стула, и с детской радостью провозглашает: – Ты будешь мне аккомпанировать! – Я же сказал, нет. – И, успев предупредить ее надутые губы, продолжает. – Но я всегда рад тебя послушать. Пластинка, незначительно заедает, выводит вечную мелодию Бизе. Сентфорская примадонна, для пущего лоска набросив на плечи песцовую накидку, дает концерт-репетицию для своего единственного зрителя. Сара неумело артикулирует, силясь гармонично петь на неродном для нее языке. Она действительно была звездой. Очередной вечер в цирке. И, как всегда, почтенную публику после выступления неказистых уродов ждет изысканный десерт – безупречное исполнение оперной арии от дивы местного разлива. Она немного нервно расправляет складки пышного бордового платья. Оно – ей под стать, чарующей королеве сегодняшнего вечера. И вот она выходит на сцену, одаривая своих зрителей загадочной улыбкой, и те отвечают ей бурными аплодисментами. Они готовы принимать ее, и слушать ее–плохую или хорошую, фальшивую или филигранную Норму, Тоску, Кармен. Она действительно была звездой.