всего лишь сон;

      ...«всего                   лишь                               сон». Под его пальцами, перед его глазами, рядом с его шеей — всего лишь сон. Ладонь не касается бедра Воскресенья, кожу не обжигает жар его тела, взгляд не цепляется за блеск в расплавленном золоте чужих глаз, и шею не опаляет неровное дыхание. Повторяет про себя — «всего лишь сон», — но мысль проигрывает ощущениям. И сам Авантюрин находится в шаге от поражения. Вздох Воскресенья на его губах и невесомый, почти нежный поцелуй — и дыхание перехватывает, головокружение становится сильнее, а тело слегка сводит. Он забывается — подается вперед, прижимается к обнаженному телу Воскресенья и опускает ладонь на тыльную сторону его бедра, слегка надавливая и вынуждая развести ноги шире. — Господин Воскресенье... — разгоряченное дыхание скользит песчаной бурей по бледной коже. Пальцы Авантюрина неосторожно ласкают Воскресенье, а губы прижимаются к пепельным перьям, — и ремень, обмотанный вокруг его шеи, затягивается сильнее, и он лишается способности дышать. Его вынуждают отстраниться — и его почти тошнит от собственного послушания. Взгляд Воскресенья — острой бритвой по вене, от одного движения — чувствует, как после жгучей боли кровь проступает на коже и проливается на дорогой шелк. Это длится всего лишь секунду — Воскресенье ослабляет ремень, слабо улыбается и смягчается. Очередное правило, одно из многих, очевидное проявление одержимости контролем. И это — лишь предупреждение, не наказание. Авантюрин лишь улыбается — криво и неискренне, почти нервно. Он принимает правила игры, повторяет себе — это часть работы, часть игры, в которую они оба играют. И все же каждый раз — мутные, болезненные напоминания из прошлого приставляют дуло к виску. Единственный способ выбраться — продолжать играть свою роль, верить в собственную маленькую ложь, аккуратно выстроенную и почти живую. Вновь подается вперед — и ожидает дальнейший указаний от Воскресенья, и даже верит в это мгновение, что ему нравится его положение. С чужих влажных губ срывается властное «можно» — и Авантюрин медленно входит внутрь Воскресенья. Он словно бы растворяется — в сбившемся дыхании, в тепле чужого тела, в сводящем с ума давлении. Ему нравится, как Воскресенье позволяет войти ему настолько глубоко, насколько возможно, принимает полностью и сжимает его, — и уже за это Авантюрин готов простить то, что вокруг его шеи обмотан кожаный ремень. Его движения медленные, плавные и глубокие, такие, какие нравятся именно Воскресенью. Подстраивается, стараясь не сорваться, — Авантюрин любит делать это быстро и грубо, но сегодня он выбирает играть по чужим правилам. Воскресенье заставляет держать строгий ритм, попадающий в счет, — и это, кажется, какая-то очередная обсессия. И для Авантюрина это почти невыносимо. Его сводит с ума сам Воскресенье — теплом своего тела, своим запахом, тем, как он слегка тянет на себя ремень, заставляя Авантюрина подаваться вперед и проникать глубже. Рваное дыхание, ритмичные движения, оставляющие ожоги на коже шлепки, болезненное трение ремня вокруг шеи. Старается концентрироваться на собственных ощущениях, выходит неудачно — неудовлетворенное желание почти давит. Он почти готов умолять позволить ему двигаться быстрее, но как только Авантюрин бросает измученный, нетерпеливый взгляд на него, он понимает, что Воскресенью нравится видеть его именно таким.