neverending nightmare;

Его преследует один и тот же кошмар. До горизонта — выжженная солнцем земля, раскаленный песок и шершавые скалы, тянущиеся к израненному небу. Воздух разгоряченный, почти обжигающий, оседает на легких пеплом. Шею сдавливает — он задыхается при каждом вдохе и чувствует, как сухость распространяется от кончика языка до глотки. Между омертвевшими связками застревает только одна фраза — хочу умереть. Его преследует один и тот же кошмар, но иногда он меняется. На бесплодные земли проливается дождь — потоки разрезают почву, опоясывают скалы, проникают под песок, превращая его в грязь. Хватка на шее ослабевает — вдыхает пьянящий воздух и размыкает влажные губы. Это счастье — до первого клинка у горла, до первой пролитой крови, до первого предсмертного вопля. Алые реки вплетаются в дождевой поток, пока вся вода не окрашивается красным. Сквозь пелену прорываются чьи-то слова:             «. . . не смотри. . .»                                     «. . . не смотри . . .» ⠀⠀                                                            «. . . и беги». Внутри что-то обрывается, умирает в приступе, остается лишь нечто липкое и тошнотворное. Но после Авантюрин просыпается. Реальность ощущается давлением, ненавязчивым теплом и мучительным желанием. Поднимает взгляд — и дыхание перехватывает. На его глазах Воскресенье медленно опускает свои бедра, позволяя войти в него глубже, выгибается слегка и поднимает голову. Белая мраморная кожа вспыхивает, но чужой взгляд все еще впивается в него, следит неотрывно, ожидая чего-то, — и н т е р е с н о, когда у воплощения святости исчез стыд? Кривой улыбкой рвет между ними остатки границ и недосказанностей. Уверен — они оба знают, что это значит для них обоих. Ладони скользят по изгибам его тела и останавливаются на бедрах. Под пальцами больше не плавящая погибель, а податливость и трепет жизни. Остатки душного сна сгорают в движениях Воскресенья, запах жженого песка и смерти заменяется ароматом дорогого лосьона и расплавленного воска. Ускоряющийся ритм, вместе с ним — биение сердца, плоть сжимается сильнее — и это так нестерпимо/невыносимо х о р о ш о, что хочется умереть. Вдыхает глубоко, не позволяя дыханию сбиться, с каждой секундой — все труднее. Это все еще их партия — и Авантюрин не может проиграть. Со стороны — Воскресенье держит под контролем, вжимает его в смятые простыни, управляет каждым ощущением. Продавливает свои интересы — реализует в их акте свое предназначение. В каждом движении Воскресенье отдает всего себя, все ради собственных идеалов, ради того, чтобы подарить рай. Все это — ложь, в которую поверит кто угодно, но не Авантюрин. Видимый, отчаянный альтруизм, на деле — собственное наслаждение — в каждом откровенном движении, в каждом мутном взгляде, в каждом непристойном стоне. Взгляд снизу вверх, снисходительный, — оглаживает и слегка надавливает ладонями, вынуждая Воскресенье принять его глубже. Телом ощущает чужое содрогание, не сопротивление — на его условия соглашаются, но этого недостаточно. Под его выверенным образом бьется желание — сильнее, еще сильнее, трение кожи о кожу, бесконтрольно, впиваться в чужую шею, прикосновения по всему телу, переплетающееся дыхание, раз за разом, снова и снова, до тех пор, пока они оба не сгорят.