Веснушки

На улице сгущались сумерки, и редкие капли дождя, пробивая себе дорогу к земле, оставляли на асфальте тихие круги, будто рябь на темной воде. Хёнджин наблюдал за этим тихим хаосом через оконное стекло, не замечая, как дождь смывает за собой краски уличных огней и превращает весь пейзаж в серый, размытый акварельный узор. Это напоминало ему его собственные картины — мрачные, пропитанные странной меланхолией, которая как будто вырывалась из укромного уголка его сознания, ускользая даже от него самого. Он редко показывал их кому-то, и почти никто, кроме Феликса, не видел этих потаённых работ. Феликс — его полная противоположность. Если Хёнджин был темной бездной, то Феликс был солнечным светом, олицетворением теплоты и легкости. Светлая кожа Феликса была усыпана веснушками, словно мелкими звездами, создающими уникальные созвездия на щеках, на носу и у самых уголков глаз. Они мерцали, будто напоминали о самом солнце, отразившиеся в морских водах. Для Хёнджина Феликс стал тем светом, который рождал желание добавить больше красок в собственную серую палитру. — Что ты, коллекционируешь их? — Феликс когда-то задал этот вопрос, уловив задумчивый взгляд Хёнджина на его веснушках. Его голос звучал мягко, почти как невесомый шепот в шуме дождя. Феликс смотрел на друга, будто ждал настоящего ответа, и Хёнджин, смущенный, отвёл взгляд, не зная, как объяснить эти ощущения. Он собрался было ответить, но слова, как обычно, застряли в горле. — Я просто… запоминаю, — наконец произнес он, почти шепотом, стараясь скрыть неловкость в голосе. — Думаю, мне нужно больше красок. Феликс, услышав это, рассмеялся, и его смех оказался заразительным, словно тёплый солнечный луч, пробивающийся сквозь облака. Его взгляд говорил: "Ты можешь не рассказывать всего, я все равно пойму тебя". Но в тот момент Хёнджин едва ли смог бы представить, насколько глубоко этот человек проник в его мысли. С тех пор он стал запоминать каждый веснушчатый узор, словно звезды на ночном небе, и мысленно соединял их невидимыми линиями. Всякий раз, когда они были вместе, Хёнджин рисовал в голове новые контуры, осторожно протягивая линии, которые соединяли эти рыжие точки в созвездия. Эти созвездия стали для него чем-то вроде карты, которая велела идти вперёд, открывая перед ним неизведанные маршруты и тропы в его собственных чувствах.

𖤓𖤓𖤓

Они часто оставались вдвоем до позднего вечера, когда город засыпал под шорох инея и дождя, а ночные огни отражались в лужах. Той ночью, сидя в небольшой студии, Хёнджин вдруг почувствовал готовность показать Феликсу свою новую работу. На темном фоне холста тускло мерцали звезды, но если приглядеться, можно было увидеть, что они складывались в нечто большее — в тонкие очертания лица. Между звёздными точками соединялись линии, как в настоящем созвездии. — Это ты, — прошептал Хёнджин, наконец решившись. Он чувствовал, как сердце застучало быстрее, от чего голос звучал непривычно глухо. — Ты — мои звезды. Моя карта. Феликс замер, рассматривая картину, а затем медленно повернул к нему голову, с мягкой улыбкой. Он, казалось, только сейчас понял, что за история скрыта в этом полотне, что скрыто за этими резкими линиями и точками. — Я и не знал, что у тебя есть такая… сторона, — тихо ответил он, проводя пальцами по одной из невидимых линий на своем лице, словно соединяя звезды с картины с собственными веснушками. — Знаешь, Хённи… если бы ты смог так видеть мир — может, ты бы открылся людям? Может… мне? Хёнджин знал, что это лишь мечта. Ему было трудно объяснить, как сильно он тянулся к Феликсу и как боялся при этом раскрыться, боялся, что Феликс так и не поймет его внутреннего мрака. Он отчасти знал, что его взгляд на мир тяжелый, слишком насыщенный тьмой, и ему трудно быть искренним с кем-то, кто полон света и тепла. — Если однажды я исчезну… — начал он, внезапно остановившись. Это было нелегко, но что-то в теплом взгляде Феликса, в его готовности слушать без осуждения, заставило Хёнджина продолжить. — Если однажды меня не станет… ты будешь помнить мои картины? Эти линии? Феликс обнял его, наклоняясь ближе и прильнув к нему так, словно хотел защитить от всех сомнений и страхов. — Конечно, — прошептал он, зарывшись лицом в его плечо. — Каждый набросок, каждую линию. Молчание, которое повисло между ними, на этот раз не пугало. Хёнджин чувствовал в нём что-то новое, что-то, что согревало, словно мягкий свет Феликса проникал в его холодный, одинокий мир. В этом спокойствии было ощущение, что как бы ни было тяжело, они смогут сохранить эту связь.

"Почерком резким я рисую между точек отрезки. Так соединяются в созвездие веснушки… Все в белом инее топя, соединяются в созвездие по имени тебя."

𖤓𖤓𖤓

Прошло время, но воспоминания о той ночи остались живыми в их памяти. Иногда им казалось, что их пути вот-вот разойдутся. Хёнджин не мог освободиться от своего внутреннего мрака, а Феликс всё равно оставался светом, к которому тянулись все вокруг. Но всякий раз, когда они оказывались рядом, Феликс, смеясь, говорил ему: — Как бы трудно нам ни было, мне кажется, у нас есть что-то особенное. Что-то, что останется, как твои линии. И в такие моменты Хёнджин знал, что даже если их пути разойдутся, его созвездие, его карта останется с ним. Потому что он знал, что каждое созвездие, каждая линия будет вести его к свету, который никогда не потускнеет, к его самому главному созвездию.