таяние льда под прикосновениями;

…его неровное дыхание касается белоснежной прохлады кожи, пламенем скользит по ней и оседает едва различимыми цветами камелии. Несколько робких, беглых прикосновений губ — и они становятся ярче, превращаясь в алые отпечатки пожара на белом нефрите. Звуки утопают в его сердцебиении, в трепете его жизни, и сам Се Лянь теряется, растворяется в застывшем на шее Саньлана аромате благовоний и лотосового масла, в горечи и свежести весенних трав, в головокружении и незнакомых чувствах. Он задыхается от этого ощущения близости. Задыхается от соприкосновения с согретой им плотью Хуа Чэна. Задыхается от существования между влажными, терпкими губами. Задыхается от собственных действий, кажущимися такими постыдными, но в то же время — правильными. Каждое движение — нарушение всех мыслимых и немыслимых запретов. Каждое прикосновение — отрицание всех сотен лет самосовершенствования, отрицание догм, отрицание своего пути. Каждый вдох — его преступление, требующее раскаяния и жестокого наказания. Но Се Лянь всматривается в глаз Саньлана, столь же темный, что и безлунная ночь, и видит в нем обещание вечности, неразлучности. И это кажется единственной истиной во всех трех мирах. От пристального, вопросительного взгляда Хуа Чэна он теряется и стыдливо отворачивается. Свой ответ он дал давно, и все же горло сдавливает смущение, а мысли путаются, ломаются, рассыпаются. Его естество мгновенно немеет, и он становится узником собственных избыточных чувств. Однако холод родника под его пальцами успокаивает. Постепенно реальность проступает — явственнее ощущается таяние льда под жаром его тела, цвета обретают насыщенность и краски, биение собственного сердца становится почти оглушительным. И Се Лянь медленно проникает в его призрачное существование. Его мир резко сжимается, сокращается настолько, что в нем остаются лишь они двое. Внутри него рождаются и вспыхивают, подобно звездам, иные, чуждые ему чувства и желания. Пальцы Се Ляня разглаживают темный водопад волос Саньлана, неловко скользят по щеке, вдоль линии шеи, по ключице, оглаживают торс и останавливаются на его бледных бедрах. Слегка надавливает и подается вперед, заставляя принять себя полностью, без остатка. Одно движение — и он чувствует, как Хуа Чэн выгибается под ним, сминая расцветшую белизну шелковых простыней. На языке застывает вопрос, но он так и не задает его, лишь обжигает своим дыханием шею Саньлана и прижимается губами к коже, позволяя камелии вновь расцвести. Еще несколько движений — и с каждым прикосновением умирают выжженные в памяти цитаты из «Дао Дэ Цзин». Вдох — в глубине тает «дао — это сокровенная суть». Сокровенной сутью становятся они сами — в немного рваном ритме, в тягучем дыме благовоний, в сплетении влажных от лотосового масла тел. Выдох — и фраза «великая страсть иссушает» оседает сухостью в горле, которая пропадает от прохлады губ Хуа Чэна. Вдох — «великая страсть калечит» эхом отзывается в теле Се Ляня, на несколько мгновений раздирает изнутри невыносимой, слишком невыносимой негой, заставляя забыть, как дышать. В этих бесчисленных ночах они словно бы пытаются восполнить все те годы, те десятилетия, те сотни лет, что были разлучены.