Казалось бы, беспочвенно

      Кинро никогда ничем не выделялся из толпы. Ничем. Никогда. Учился не слишком хорошо и не слишком плохо, выглядел обыкновенно, одевался неброско и пах стандартным мужским парфюмом. Он не любил привлекать внимание. Не его философия, не его стиль жизни, понимаете? Он любил, когда всё шло своим чередом, и чтобы ни-че-го, слышите, совершенно ничего не выбивало его из колеи.       Кинро носил очки: квадратная оправа, толстые линзы. Минусовые диоптрии всегда искажали его и без того большие глаза, создавая эффект глаз карикатурных инопланетных, впрочем необыкновенных, с этим их зелёным цветом. Они меняли оттенок в зависимости от одежды, которую носил Кинро. Также Кинро носит синий свитер — глаза поглощают, поглощают, насыщаются. Темнеют и мутнеют, как будто нажратые синевой. Носит белую рубашку — глаза тускнеют, обретают блекалый засвет на радужке. Глаза Кинро кажутся скорее серыми, нежели зелёными.       И это всё, что было необыкновенно в нём. В остальном он действительно был рядовым парнем. Простым, как пять копеек, и неприметным, потому что в этом не было совершено ничего плохого. И друзья Кинро любили любили его за отсутствие сложности в нём. Кинро никогда не обманывал, излагал мысли прямо, да так, что чуть ли не в лоб. Часто хмурил свои густые брови, однако никогда не выглядел злым. Серьёзным — да. Злым… Да нет. Доброго в нём выдавали поступки.       Жизнь Кинро обрела несколько другие оттенки, стоило в ней начать фигурировать парню, которые обычно никогда не околачивались рядом с ним. А зачем? Ген Асагири — звезда первого плана. О нём говорили и будут говорить. Он красив, изящен, и все его жесты, и всего его слова столь элегантны, что любой почувствует себя рядом с ним каким-то неотёсанным бревном без души.       — В тебе словно нет характера, — сказал как-то раз Асагири, намотав прядь на палец. Этот всегда стригся несимметрично. Любил выделяться. — Почему ты не возьмёшь и не скажешь: «Хэй, ребят, возьмите меня с собой!»?       Это был случай, когда Кинро не позвали на вечеринку.       И нет, его не забыли. Просто намеренно не позвали.       — Ну… Раз не позвали, значит, я там не нужен? — сам голос у Кинро грубый, а тон никак не убедительный. — Не буду же я к ним напрашиваться, в конце-то концов…       Ген звонко засмеялся.       Звонко, как счастливый японский фурин на ветру.       — А ты воспользуйся связями… — теперь Асагири светит своими мелкими острыми зубами, — Кинро-чан… И будет тебе радость…       — Да, но… Ха-ха, «связями», Ген?..       — А чем я тебе не связь?! Чем я, Кинро-чан, не связь?!       Кинро не нравится, когда Ген карикатурничает. Рисуется просто ужасно. Кинро Ген кажется ненастоящим.       Таких надо держаться подальше.       Уж лучше быть простым, понятным всему свету, нежели мутным, как Асагири Ген, будь он неладен.       — Хорошо, тогда… Знаешь, не позвали и не позвали, — взгляд Кинро прячется за толстыми стёклами очков. — Уж как-нибудь переживу. Хотя мне приятна твоя, эм, услуга. Правда… кто бы ещё обо мне так беспокоился, ха-хах?       Кто-кто. Мама, друзья, младший брат, девушка, которой он не безразличен. Есть много людей, в глазах которых Кинро — не мутное пятно без очертаний.       А вот что о нём думает звезда этой жизни, парень по имени Асагири Ген… О-о-о, это вопрос другого характера. И Кинро предпочтёт, чтобы ответа на этот вопрос не было.       Ни от кого. Никогда.

***

      Кинро, кажется, около девятнадцати, когда девушка, коей он нравится, призналась ему в своих чувствах. Кирисаме классная, с которой стороны ни взглянь. От неё классно пахнет и одета она всегда по моде. Точнее, Кинро так считает, он не уверен. Он не особо разборчив в стиле.       Кирисаме, помнится, любила химическую завивку и парфюм для волос. А Кинро любил её красивых волос касаться… Любил, когда он возился носом в её кудрях, и они пахли тропическим раем.       Она была первая, с кем он переспал. И её волосы были первыми, какие разметались на его белой подушке, пока он со всей девственной остервенелостью вторгался в её податливое тело. Он старался быть нежен, ведь он любил её, ведь ему важны её чувства и эмоции, но, чёрт, его бёдра грубо шлёпали о её промежность. Ему было так хорошо, что хотелось плакать. Всего Кинро трясло, а его лицо наверняка было смешным в тот момент.       Кирисаме была классной во всех смыслах. Была классной и в постели.       И была первой, кто сказал Кинро, что он необыкновенный.       И, помнится, Кинро было всего за двадцать, когда его первая девушка умерла.       На похоронах было скудно. Тогда шёл скудный дождь, не под стать похоронам; скудное количество людей просто стояло и молчало, пока Кинро стоял и позорно плакал, стараясь выть в себя.       Кирисаме умерла молодой, вечно «классной» и с пожизненно зафиксированной вычурной причёской. Её волосы больше не пахли тропиками. Они были намертво уложены, залачены на её голове. Это в принципе были не её волосы.       Да, Кинро купил чёртов парик, потому что знал, как его девушка любила свои чёрные кудряшки при жизни. Как бы Кинро ни выражал свои чувства к ней, погружая свой длинный нос в её волны, она всё равно ругалась. Говорила, что её день будет безнадёжно испорчен, если причёска не та. За кудрявыми волосами, знаете ли, очень тяжело ухаживать!       Кинро нашёл её у себя в постели. Она была спокойно уложенной на простыни, холодной. Кинро даже не заметил подвоха, когда впервые улёгся в кровать со своей любимой. Однако заметил, стоило ему захотеть по старой избитой привычке нырнуть носом в копну её чёрных густых волос и обнаружить… страшное ничего.       Холодная черепушка с профессионально выдранным скальпом. Её волосы перещипали, как пёрышки у курицы. Кирисаме умерла лысой, с потёкшей тушью, была похожа на поломанную и изуродованную куклу девочки, что вымещала недолюбленность на бедной-бедной иностранной Барби.       Кинро всего передёрнуло — в его ладонях таяли её чернющие пряди, отдельные от головы. Смердящие чем-то омерзительно горьким, на вид какие-то полусожжённые. Одним словом, безжизненные, как и их хозяйка. Её волосы в его ладонях были отвратительными и скорее напоминающими лобковые своими жёсткими кудрями. А Кинро ведь любил эти волосы. Держал их у себя в кулаке и, содрогаясь, проглатывал комок рвоты в горле.       В их спальне было темно. То была ночь. Кирисаме жестоко убили, всадив в живот нож семь раз. Семь грёбаных колотых — и все чётко в низ живота. Чтобы наверняка?.. Кинро отбросил лишние мысли в сторону — сгребал мёртвое тело убитой девушки в свои руки и потерянно искал ответ в тёмно-красных узорах на стене, убаюкивая, прижав к груди, заснувшую навсегда.       И, как уже понятно по его депрессивному сказу, убийцу вычислить так и не смогли. Это была жесть мирового масштаба. Кинро обращался и обращался в полицию, те искали и искали, однако ответ один: она сама открыла кому-то дверь. Добровольно впустила, дескать. Сама улеглась в постель, ибо на её теле не было каких-либо следов насильственного прижатия к кровати, ну, или следов того, что кто-то её волок по ковру к постели. Затем она смиренно лежала и… Была теория, что Кирисаме хотела изменить Кинро с этим убийцей. Следов проникновения, как и спермы в ней найдено не было. Видимо, так и не дожила до секунды измены.       Кинро не верил в эту чушь, не верит и по сей день. Кирисаме была слишком преданной по отношению ко всему девушкой. Считай, ходила в одни и те же места, любила одну и ту же музыку, одного и того же мужчину. И Кинро знает — Кирисаме хотела за него замуж. Видела в нём «того-самого» и рассказывала дедушке, насколько же её нынешний ухажёр хорош.       Впрочем, с момента её смерти прошло четыре года. Кинро не двинулся головой, зато двинулся по годам дальше, оставив травмирующее событие далеко позади. Психиатрия — хорошая штука. Выручила беднягу.       Всё то время Кинро продолжал дружить со своими одноклассниками, с которыми кентовался ещё со старшей школы. Он часто зависал дома у Сенку; наведывался в гости к Хрому, а тот тащил их с Сенку по барам и ресторанам. Когда Кирисаме умерла, Хром плакал чуть ли не громче Кинро. Ему было грустно, что его другу лучшим товарищем стала бутылка, а не они с Сенку. Они с Сенку выходили бедного Кинро, побрили, одели в чистое, как будто он собрался, тьфу-тьфу-тьфу, помирать, привели в чувства…       Сенку записал Кинро к толковому психиатру. Хром мало-помалу, шаг за шагом, да сватал жертву происшествий со своей двоюродной сестрой. Вечной, казалось бы, холостячкой, потому что характер у неё ого-го!       А звать эту горячую женщину Кохаку. Кохаку никогда не заглядывалась на противоположный пол. А она и на свой не заглядывалась. Кохаку была свободной американкой с японским именем, спортивной блондинкой, дающей отворот-поворот каждому зеваке, смевшему только застыть взглядом на её пышной груди.       Конечно же, Кохаку была слишком горделивой, чтобы так просто даться Кинро… Да и Кинро не сказать, что так легко шёл к ней навстречу.       Хром будет этого дерьма свидетель: «Во имя их романа умерла не одна нервная клетка».       Начнём с того, что Кинро ни в какую не делился своим тяжёлым бэкграундом. Он предпочитал проживать свои дни по-мужицки, держа всё в себе да в себе. Кохаку же попросту считала Кинро странным. Он ей казался неудачником, закрывшимся от мира в своей скорлупе. Кохаку много жаловалась Хрому, что не даст его очкастому другу даже из жалости. Пытаться бесполезно. Не-а, она себя не на помойке нашла.       Как понятно, Хром и Сенку всё же постарались.       Кинро и Кохаку начали ходить в один фитнес-зал. Кинро решил привести себя в былую спортивную форму — он в прошлом был тхэквондист. А Кохаку работала в этом фитнес-зале тренером.       Кинро как сейчас помнит: её золотые волосы, собранные в высокий хвост на затылке, спортивная повязка на лбу, красные веснушчатые щёки. Такие круглые и забавные, когда улыбалась! Кохаку так и хотелось сравнить со Спанчбобом.       Кохаку круто тягала гантели. Её раскачанные плечи манили взгляд, притягивали. Сильные крепкие ноги — и вовсе отдельная тема для песнопений. Уж очень фигура Кохаку была красива. Да что там… Она целиком и полностью была прекрасна.       Кинро понимал, что Кохаку красивая, как была красива его любимая Кирисаме, но она красива… по-своему, что ли. Совершенно другой образ: у Кохаку светлые прямые волосы и голубые глаза, задорный характер; а этот её самодовольный вздёрнутый носик стоил многого!       В общем, Кинро влюбился в неё первым. Да уж… Он был разочарован в себе. А как же Кирисаме? Как же мстить небесам за несчастно прожитые четыре года, которые он безбожно пропил, проплакал, продрочил, намыленным взглядом упираясь в потолок?       Он ненавидел себя больше, чем когда-либо.       Это же так тупо — влюбиться в девушку, просто потому что она красивая и своенравная. В Кирисаме явно было больше личности. Она, хоть и была скромна, молчалива, всё равно заставляла Кинро тонуть в её сущности всё больше и больше. Она представляла из себя целый мир, понимаете? Мир с изъяном, зато такой, какой есть. В ней было интересно всё, начиная с истории семьи и заканчивая её прошлыми отношениями, которые Кинро принимал, ведь так сильно любил её! Подумаешь, дальний родственник склонял Кирисаме к интиму, а она, наивная дура, шла у него на поводу. Подумаешь, вступила с ним в отношения, потому что не подозревала об их родственной связи. И, подумаешь, блин, делала от него аборт. Кинро сочувствовал её истории, сопереживал. Потому что Кирисаме, его Кирисаме, — это не только сладко пахнущие волосы.       Это целая история. Это человек, ради которого Кинро готов был горы свернуть.       После очередного похода в фитнес-зал Кинро зачем-то поделился с Кохаку своей грустью, ибо она дала ему, так сказать, «последний шанс, Хром!» — позвала его выпить с ней пива.       Тёмное алкогольное сверкало у неё в бокале. Стекало по её подбородку, капало на грудь, обхваченную спортивным лифом. Кохаку попросила прощения за свою неряшливость. Кинро столь тупо приложил салфетку к её груди.       Они посмотрели друг на друга.       Кинро сделал резкий вдох. Одёрнул руку от её груди, как ошпаренный.       А она сказала ему: «Пф, да ладно…» и поцеловала его в плотно сомкнутые губы. Как ни странно, его тяжёлая судьба её заинтересовала.       Не то чтобы Кохаку любила спасать несчастных мужчин, кидая им в море дерьма спасательный круг. Просто в Кинро чувствовалась искренность. Не вот это вот тупое «Пожалей меня! Мне так пло-о-охо!», а реальное, пиздецовое, неперевариваемое «Мне нестерпимо плохо»…       «Я не хочу видеть никого рядом с собой».       «Даже тебя».       «Даже если ты сексуальна и знаешь, что можешь меня утешить».       Естественно, Кохаку сказала Кинро, что она не собирается быть с ним чисто потому что он открылся ей и что, типа, он не так прост, как кажется. Оправдала себя, так сказать.       Однако, один хрен, уже через месяц они грубо трахались в её дряхлой синей американской тачке, которую ей дал отец погонять на ночь. Кохаку не знала, что Кинро умеет делать женщинам хорошо. Да и Кинро не знал. Просто заботился об удовольствии Кохаку в первую очередь.       Ведь она — его последний шанс на счастливую жизнь.       Через два месяца Кохаку предложила Кинро съехаться. Кохаку жила скромно, а комнаты у неё были захламленными. Дома Кохаку носила короткие джинсовые шорты, светя своими сильными накачанными ногами, которые так обожал Кинро. А Кинро заглядывался на её красивые ноги и, ни разу не жалуясь, рагребал хлам в её тесных комнатушках.       Кохаку сказала Кинро, что любит его.       Он её первый парень в жизни. И, она в этом уверена на все сто, её последний. И, ах, как же Кинро был счастлив это слышать!..       Рядом с ней он забыл о Кирисаме. Он целовал Кохаку в губы, никогда не скупился на хорошие слова, говорил, говорил, как же она прекрасна.       Кохаку не нужно было от Кинро взамен ровным счётом ничего. Ему не нужно было иметь модельное лицо или делать операцию на зрение, чтобы его глаза за мощными очками наконец перестали её смешить… Нет. Кохаку нравилось в Кинро всё это. У него высокий рост, спортивное телосложение и некрасивое, с точки зрения глянца, лицо. Ну и пофиг! У него глаза странного разреза, а их цвет кажется Кохаку ненатуральным. Ну… и ладно, ага? Всё равно у него просто необыкновенные глаза. Как и он сам — необыкновенный.       Кохаку любила проводить пальчиками по длине носа Кинро. Она всегда говорила, что любит форму его носа. А Кинро смеялся. Говорил, что вообще-то ему его сломали на тхэквондо. Нос до сих пор кривой. А из-за того, что длинный, кривизна заметна.       Кохаку засмеялась.              Положила голову Кинро себе на грудь.       От Кохаку никогда не пахло парфюмом. От неё всего исходил её естественный запах тела: чуть солоноватый, попросту «нормальный».       Кинро думал, он застрял в этом райском местечке навечно. Блаженный, отупевший от счастья.       Когда Кохаку умерла, народу пришло побольше. Народу пришло так много, что Кинро задыхался. У него не получалось даже подавить идущую из глотку рвоту — выплёскивалась наружу. Блевать уже было нечем. Херачил водой и желчью.       Хром выл так, что сорвал голос. Он не был похож на человека в тот момент. Пришёл уже пьяным. Сенку выглядел не лучше. Бесконечно глядел куда-то в сторонку, чесал розовые запястья, щетину на шее и подбородке.       Кинро не осознавал ничего вокруг себя. Отец Кохаку орал на него звериным голосом, что это всё из-за него. От него Кинро узнал, у Кохаку умерла мама, когда тот был ещё молод, а Кохаку была малышкой. Возможно, именно поэтому она и решила попробовать осчастливить Кинро.       Кинро пытался извиниться перед её отцом. Чёрт… Это даже звучит глупо! Жалкие поползновения Кинро не нужны были никому. Отец Кохаку и сам знал, что винить его бесполезно — Кинро и самому худо. Зато родная сестра Кохаку устроила ему взбучку… Плакала и истерила, звонила днём, ночью, звонила в разном состоянии, пока Кинро не раздербанил свой телефон нахрен.       Кохаку умерла так же чудовищно, как и Кирисаме. Её убили лежачей в постели — всё, как и тогда. Как будто бы её никто не принуждал. Как будто она легла сама, сама зажмурила глаза, а дальше с ней творили всякое. Но Кинро не верит… До сих пор не верит, что Кохаку — такая женщина, как Кохаку! — Могла бы изменить ему с другим мужчиной. Добровольно. Улечься в постель, и пусть убийца снимает с неё одежду, а следом и кожу с волосами.       Но на этот раз метод убийства был другой.       Грудь Кохаку была доведена до безобразия. Можно было спокойно разглядеть всё внутреннее строение её огромных сисек. Аккуратная, хирургическая работа, достойная чёртовой премии. Кинро глядел на эту картину своими мутно-зелёными глазами; смотрел и тупел с каждой секундой всё больше.       Ноги Кохаку сломали. Эти красивые прямые ножки, ах, разломали, как японские палочки для еды, косточку к косточке. Кинро не хотел касаться Кохаку, не хотел сгрести её красное от крови тело в кучу. Не хотел плакать и кричать.       Кинро хотел сдохнуть.       Знаменитый хвостик Кохаку, в который он влюбился в «тот самый раз», лежал на тумбочке, связанный атласной голубой лентой. Золотая копна волос Кохаку обрела мертвенный холодный тон сухой соломы. А может, Кинро чуть переигрывает.       Впрочем, его стошнило на улики.       Впрочем, после похорон Кинро попробовал повеситься. А зачем жить дальше. В первый раз его спасла грёбаная неудача, тупо его лучший друг по жизни. Сырой потолок провалился над его головой, и Кинро просто упал на пол мешком, перетянутым верёвкой.       Во второй раз его спас, на удивление, не Хром. Хром был в запое.       Сенку.       Казалось бы, что забыл в доме Кохаку Сенку?       Сенку оказал Кинро помощь и, держа за руку, уговаривал жить дальше несмотря ни на что. Глаза Кинро блестели от слёз, такие карикатурно большие, смешные за толстыми стёклами очков. Кинро впервые нормально проплакался, обнимая Сенку за шею. Плача ему в щёки. Сенку снял с Кинро очки. Помог умыться, снова переодел в чистое, словно готовясь проводить к вратам Рая.       Кинро не знает, почему так вышло, но они с Сенку стали жить вместе. Естественно, не в доме у Кохаку. Там ему явно не рады. А после слов Кинро о том, что возвращаться в свой старый дом, где умерла Кирисаме, он не желает, Сенку без лишней мысли предложил Кинро жить вместе с ним. В его маленькой съёмной квартирке на окраине города.       И жизнь стала глупо налаживаться.       Блядь, просто конченый бред.       Кинро чувствовал себя последней тварью, что держится за единственную соломинку в жизни. Лучший друг стал его опорой. Единственным святым в днях, полных бесконечной серости.       Сенку чувствовал себя плохо, но он просто действительно умел дружить. Он знал, что Кинро без него не справится. Даже если ему не везёт в любви, пусть живёт один, Господи, но просто живёт счаст… Просто живёт.       Он потащил Кинро в музей.       Затем в театр.       В другой город на научную конференцию.       На пикник.       Кинро не оправился. Сенку тоже. Просто жизнь наконец-то выровняла свой мертвенно-серый тон в обыкновенный серый. Сенку сказал Кинро, что у него интересного цвета глаза и в принципе любопытный разрез глаз. Спросил почему.       Обращал внимание на глаза Кинро всегда, ещё с их первой встречи в старшей школе, а спросил так обыденно, без мишуры, только сейчас. Видимо, время сейчас такое.       Кинро выдавил из себя некое подобие смешка. Сказал, что мама у него англичанка, отец японец. Вот и весь секрет. В нём никогда нет никакой загадки, люди, очнитесь. Он просто метис, который то ли выиграл, то ли проиграл в генетической лотерее, унаследовав миндалевидный, всё равно большой разрез глаз и зелёный цвет.       Сенку сказал, что это всё равно интересно.       «У тебя всё равно интересная внешность», — сказал.       Тогда-то Кинро и дал слабину. Наплевав на всё, даже на то, что Сенку пошлёт его далеко на три весёлые буквы, поцеловал его в щеку.       Сенку не ответил ему взаимностью. Отшутился, что пока не хочет умирать, как и его бывшие.       Они так и остались хорошими друзьями. Сенку понимал: «Кинро психологически плохо. Его не стоит воспринимать всерьёз».       Кинро правда пытался спастись как мог. Что ж… Наверное, уже неплохой признак.       Так или иначе, Сенку не прожил долго.       Иронично! Сказал, что не хочет умирать, а всё равно сдох. Кинро было смешно; знаете, истерически смешно.       Сенку умер немного по-другому. Он был найдет мёртвым не в постели — за столом, на кухне, как будто бы вёл с кем-то дружескую беседу. Кинро не очень понимал всего прикола, всей этой грандиозной шутки, обходя мёртвого Сенку кругом. Всё было замызгано, забрызгано гранатовой кровью.       В крови была даже люстра.       Кинро не плакал. Он потерял последнего близкого человека в своей жизни, но, нет, он не плакал. Глядел серьёзным взглядом, ходил вокруг, вокруг, вокруг, что казалось, сейчас под его ногами образуется дыра. К пяткам пристала чужая кровь; Кинро волок за собой липкий и тёмно-красный след. Пятки чернели.       Кинро потрогал Сенку за шею — ещё тёплый. Из простреленного виска течёт тёмная кровь. Сенку кивает куда-то в середину стола из-за тяжести головы, но некая адская конструкция поддерживает его тело, заставляя сидеть на месте.       Если подумать, Кинро любил Сенку за мысли.       Посмотрел чуть ниже — в Сенку была ещё одна дыра. На этот раз точно в сердце.       Если подумать, Кинро и за сердце Сенку любил.       Сенку убили недавно, а значит, Кинро стоит обернуться назад, присмотреться, сощурив зелёные глаза, в тёмную область за углом.       И тогда прозвучит этот неискренне звонкий смех. Звонкий, как счастливый японский фурин на ветру.