Люби меня...

Порчэй спит… Впервые за долгие-долгие дни сон спокойный. Не тревожат выворачивающие наизнанку кошмары. Не болит тело, измученное голодовкой и изматывающими тренировками. Не мечутся бешеными, жутко кусачими, муравьями мысли, громоздящиеся в трещащей от напряжения черепушке. Нет волнения, нет пьяного бреда. Порчэ тепло и безмятежно… — Ты так красив во сне, мой милый..., — сквозь сон слышен шёпот. Чэ думает, что это ветер завывает за окном, а его впечатлительное сознание дорисовывает то, что… он не хочет слышать. Но в то же время не может прекратить мечтать, чтобы завораживающий шёпот не исчезал. — О, я слышу твои желания. Тебе стоит только позвать меня, и я сделаю тебе хорошо. Зови меня, Чэй. Шёпот с каждым произнесённым словом обретает очертания. Голос, который парень ненавидит. И который любит так сильно, что готов умереть за шанс снова услышать в нём нежность, обращённую к нему. — Не смущайся, — игриво поёт он, становясь всё сильнее и чётче. — Зови меня, Порчэ. Я скучаю по тебе…, — Порчэ чувствует его жар на губах, вздыхая пьянящее дыхание. Пахнет ванильной сладостью сдобной выпечки, терпкой ноткой розмарина и… холодом. «Это ведь сон? Почему бы не сделать его совершенным?» — проносится в сонном мозгу шальная мысль. На приоткрытых губах растворяется чужая победная усмешка, когда они шепчут, просят, заклинают: — Пи’Ким… Он рядом. Смотрит на Порчэя бездонными глазами, в которых пляшут похотливые бесы и пылают во тьме алые звёзды. Кровавая луна теряет свой ледяной блеск на губах, маняще прикушенных и молящих о поцелуе. Кимхан… Проклятие и освобождение… И пусть Порчэ опять расшибётся вдребезги, когда проснётся. Будет больно. Невыносимо противно от самого себя и своей бесхребетности. Но… Во сне можно побыть чуточку счастливым. Любимым. — Поцелуй меня, Пи’Ким… Ким целует так, словно собирает душу. Сначала касается бережно, обласкивая кончиками, осторожно поглаживает языком кожу, с любопытством изучая трещинки на пухлых губах, а потом проникает в рот, лаская вибрирующее от тихих стонов нёбо и ловя каждый выдох. Затем поцелуи приобретают хищный напор. Языки сталкиваются в ожесточённом бою, страстно переплетаясь друг с другом и ревностно не выпуская пульсирующий жар. Нежно бодаются и горячо сражаются. Порчэ не может дышать. Но и не хочет отстраняться. — Тише, малыш. Я никуда не исчезну. Буду любить тебя всю ночь! — голос успокаивает, заставляет поверить. — Люби меня, Пи’Ким! — кажется, Чэй кричит во весь голос. Крик тает в мягком прикосновении любимых уст и словах, леденящих душу: — Твоё отчаяние так сладко, мой бедный мальчик. Но не стоит грустить. Не сегодня. Не со мной. И снова поцелуй, от которого поджимаются пальцы на ногах, а тело ломает нарастающее удушливой волной возбуждение. Чэ не помнит, как оказывается полностью обнажённым. Да ему и не нужно, верно? Он смотрит, как Ким разоблачается перед ним. Тёмно-синяя рубашка неспешно скользит, оголяя плечи, подтянутый торс с изящными мышцами, и падает на пол. Мужчина соблазнительно ведёт бёдрами, и короткие шорты медленно съезжают до лодыжек, раскрывая жадному взору бледные ягодицы. Ким грациозно перешагивает через кучу одежды и вновь залезает на кровать, замирая. Ждёт…

«Не убивай меня! Не будь таким… настоящим…»

Чэ обхватывает руками шею, заваливая на себя. Оплетает ногами талию, сжимая в тисках. И впивается в родные губы, дрожа от лупящих эмоций. — Тихо, мой милый. Я твой… Ничей больше! — Кимхан оставляет усмиряющий поцелуй на прохладных от волнения губах, аккуратно прихватывает зубами мочку уха, принимаясь самозабвенно вылизывать и посасывать, вырывая несдержанные стоны. Спускается быстрыми поцелуями к шее, не обделяя вниманием ни одного миллиметра горящей под умелыми ласками кожи. Рисует узоры на ходячей ходуном груди, трепетно обводя языком ореолы вздёрнутых пупырчатых горок и довольно урча на доносящееся сквозь стиснутые зубы шипение. Любовно очерчивает красивые линии, любующимися касаниями исследует кубики пресса, с упоением обсасывает выпирающие косточки, неспешно подбираясь к паху… — Мой сладкий Нонг’ так послушен. Так жаден..., — голос звучит неземным голодом, настолько сильно в нём нетерпение. — Хочется вобрать тебя полностью, без остатка. Но…, — нежная улыбка отпечатывается на коже клеймом. — Не хочу расставаться с тобой так быстро. Хочу позаботиться о тебе. Хочу любить тебя дольше. — Люби меня, Пи’Ким! — Порчэ громко стонет. Сквозь пелену слёз видит улыбку, родную, полную любви. Он верит ей. Хоть и знает, что это — всего лишь мираж. До дрожи желанный мираж… Парень следует за чуткими руками, переворачиваясь на живот и поджимая под себя колени, смелее раскрываясь перед своим… искусителем. Спина горит от жалящих укусов, оставляющих влажные следы. Горячие ладони сминают в горсти половинки, массируя и открывая взору розовую дырочку, что призывно сжимается. Ким легонько дует на сморщенное колечко, а потом широко лижет от поджавшихся яичек до копчика, вынуждая поражённо вскрикнуть. Ещё один настойчивый мазок, язык ощущается всюду, каждый лоскут кожи пылает под ним. Он медленно вторгается внутрь, опаляя сжимающиеся стенки адским пламенем. Оглаживает их ласковыми касаниями, неторопливо вращаясь, проникает всё глубже, напористо растягивая, и вибрирует от низкого рычания, посылая сумасшедшие разряды по всему трясущемуся телу. Чэ чувствует, как расслабляются мышцы. Чудится, что нутро будто подстраивается, становясь податливее и мягче. Точно под чарами… — Мой милый, ты идеален для меня, — мягко смеётся Ким, прерывая ласки. — Твоё тело нуждается во мне, поэтому так легко распахнулось. Это ещё не конец, — и снова язык творит что-то неописуемое, заставляя скулить и умолять прекратить эту изнуряющую пытку. Его шустрый кончик втыкается в простату и начинает барабанить по ней быстрыми жаркими мазками, распыляя искры удовольствия. Порчэй кричит, рефлекторно толкается на орудующий в нём язык, желая прочувствовать все грани ошеломительного наслаждения. Разочарованно хнычет, когда он покидает тело. — Тише, малыш. Я рядом! Он смотрит на Кимхана. Тело которого покрывают красные, вспыхивающие в такт бьющемуся сердцу, линии, складывающиеся в рисунок больших бабочковых крыльев, обнимающих всё напряжённое существо. — Прикоснись ко мне, Чэй! — просит, протягивая руку. Чэ приподнимается на локтях и бесстрашно прижимает ладонь к чужой груди, очарованно глядя, как алые узоры тянутся к нему, обвивая запястье плетённым браслетом. — Теперь ты связан со мной, мой милый, — шепчет Ким. — Я всегда буду рядом. Стоит только позвать. Порчэ кивает. Целует нежно, показывая, насколько важны для него сказанные слова, а затем страстно вылизывает довольно стонущий рот и двигает бёдрами навстречу, прося о большем. — Хочу тебя в себе, — дико смущается своей откровенности, но выдерживает пожирающий взгляд алых звёзд в расширенных зрачках. Ким не торопится. Дразнит трепещущие краешки входа крупной головкой, щекоча выступившей влагой. Входит по сантиметру, погружаясь в душащую тесноту. Замирает, когда оказывается внутри полностью. Порчэ не терпится. Вызывающе выгибается в цепких руках, наталкиваясь на распирающий член. Страстно целует, крепко обнимает. Чувствует, как пульсируют рисунки на распалённой желанием коже, окрашивая прекрасное тело в причудливые оттенки алого. — Люби меня, Пи’Ким! Возьми меня с собой! — последняя просьба соскальзывает с языка случайно, но в неё Чэ вкладывает простое, жалкое:

«Не оставляй меня! Оставь во сне навеки»

— Тише, милый, тише, — Кимхан осторожно поднимает Порчэя на руки и садится на колени, позволяя тому нависнуть над ним, судорожно обхватив шею. — Я же сказал: Мы с тобой связаны. Я никогда не покину тебя, — и целует, целует с яростью, забирая охватившее душу отчаяние без остатка. Удерживает дёргающееся тело на весу и скользит в пышущее нутро, постепенно ускоряя темп. Вколачивается с сокрушительной силой, метко долбя по клочку нервов. Вздыхает истошные крики, разносящиеся по коже огненными вспышками. Вжимается всем собой в дрожащего от бессилия Чэ, обнимая и согревая. — Ты так сладок, малыш. Как я могу оставить тебя? — ласково молвит Ким, ладонью лаская возбуждённую до предела плоть. — Кончай, Чэй. Накорми меня своим наслаждением. И он слушается. Изливается на их прижатые к друг другу животы долго, кажется, выжимая себя до последней белёсой капли. Ощущает обжигающее тепло, разлившееся внутри, и сыто лыбится, повисая на своём Пи' тряпичной куклой. Перед глазами разгорается алое пламя, исходящее от чужой груди, и вот уже самые настоящие крылья ласкают мокрую кожу нежно-алыми лепестками роз. — Спи, мой милый, — доносится до ускользающего сознания тихий голос. — Помни: Отныне мы никогда не расстанемся... Утром Порчэй просыпается один. Всё тело ноет, а задница полыхает, лишая возможности сидеть по-человечески. Но дискомфорт — сущий пустяк. Потому что кровавый браслет не даст забыть об обретённом счастье. Демон? Пускай!

У каждого свои недостатки!