Погода в доме

      — Надо выпить эти таблетки, — рычит Олег и почти успевает увернуться от летящего в него стакана. "Почти", потому что остатки воды все же попадают на его футболку. Стакан где-то за его спиной перехватывает вошедший вовремя Гром. Вот прямо так, в полете, чем вызывает удивление напополам с восхищением, быстро сменившееся напускным безразличием от Птицы и недоумение от ожидающего звона бьющегося стекла Олега. Неожиданные водные процедуры не обходят стороной и Игоря, но все же достается ему куда меньше — промокают лишь ладони и край рукавов зимней куртки.       Птица, до этого во всех красках описывающий, что сделает с Волковым, если он все же попытается впихнуть в рот ему эти противные капсулы, выписанные новым психотерапевтом, замолчал, напряженно дернул плечами и свалил в спальню, захлопнув за собой дверь, замок которой демонтировали еще при ее установки.       — Опять отказывается пить лекарства? — задает риторический вопрос Игорь, подходя к журнальному столику с разбросанными по нему баночками, блистерами и какими-то бумажками, на которых изображены они двое: Олег и Игорь. Олег преимущественно голый, а Игорь — мертвый. Чудом уцелевший стакан оказывается стоять среди этого беспорядка. Рисунки уже давно не новость. И если раньше Птица их прятал и щерился недовольно, когда пытались выпросить посмотреть, то сейчас спокойно оставлял их по всей квартире, не заботясь, что их мог увидеть редкий, но возможный гость в лице Юли, Димы или не дай боже кто-то из Прокопенко. Поэтому с регулярной частотой Игорь и Олег вытаскивали из всех закромов шедевры со сценами особо жестоких убийств Грома или особенно горячих постельных сцен с Волковым. Сразу понятно на чью сторону склонилась милость Птицы. Игорь, кстати, не жаловался. Сам же виноват.       — Он считает, что эти таблетки бесполезная фигня и Сережа бессмысленно тратит кучу денег на психотерапевтов и лекарства, — пересказал суть недавней ссоры Олег Игорю, который подхватил очередной рисунок с собственным распятием. Ну прям Иисус, даже кудряшки дорисовали. Олег заглянул в рисунок через плечо и тихо фыркнул. — Отчасти, я с ним согласен.       — В том, что все это лечение бесполезно, или в том, что меня стоит распять за мои грехи? — уточняет Игорь. Кудряшки, кстати, придуманы не Птицей. За последний месяц, под влиянием Сережи и Олега, Гром знатно оброс и уже выслушал в отделе достаточное количество шуточек про свои «милые локоны». В волосы тут же зарывается рука. Пальцы сжимают пряди, заставляя Игоря откинуться назад, на волковскую грудь, и подставить шею под кусачие поцелуи. Никакого интима, просто показательное выражение недовольства и тем, что опять пару суток пропадал на работе, и тем, что оставил один на один с гиперэмоциональными Птицей и Сережей, и тем, что вот уже неделю никак не соберется и не начнет с Птицей обещанный разговор, а от того и избегает их. И так по замкнутой.       Слышится щелчок двери и быстрые шаги, затихающие в глубине спальни. Подслушивал, мелькает мысль у переглянувшихся мужчин. Игорь вздыхает устало и под внимательным взглядом льдистых глаз стягивает с себя куртку, а потом отправляется в комнату. Там не темно — шторы не закрыты, как обычно. За окном кружится снег, налипает крупными хлопьями на стекло. Именно к этому хороводу белого и прикован взгляд Птицы. Он сидит в центре кровати, обложенный пледами, подушками, одеялами и… вещами? Игорь мнется у входа, прикрыв дверь, и рассматривает собранное второй личностью Разумовского гнездо. Между двумя подушками, явно притащенными из гостиной, заныканы узнаваемые с первого взгляда домашние черные футболки Олега и, кажется, его бадлон. Из-под одеяла были видны громовские старые свитера, на которые сам Птица ворчал, а Сережа тактично отзывался: «винтаж». Собственно, этот самый «винтаж» тут и пригодился.       Заглянув в шкаф, Гром убедился, что стать частью чего-то великого в исполнении Птицы было суждено не всем вещам. Например, чистую и сложенную аккуратными стопками одежду Игоря и Олега тот не тронул, как и их с Сережей вакханалию из черно-белого и цветного. Значит таскал только оставленные без присмотра. Ну точно сорока.       Пока Гром переодевался, чувствовал пристальный взгляд на своей спине, но стоило только попытаться повернуться, как ощущение пропадало. Игоря это даже немного забавляло, если бы не было одного весомого «но». Птица его ненавидел. Люто так, что в пору было самому задушиться каким-нибудь шарфиком из великой коллекции Разумовского. Вещи Игорь оставляет на кресле, не убирает в шкаф, а сам натягивает пахнувшие свежестью новенькие хлопковые штаны и футболку и выходит в гостиную, прикрыв за собой дверь.       Олег уже убрался и теперь складывал рисунки в папки. Их было две и обе принадлежали художествам Птицы. В одной они прятали всякую жуть и похабщину, а другая была пустой. Ну то есть ничего в нее не убирали, потому что под категорию относительной нормальности не попадали даже набросанные на скорую руку скетчи.       — Что на обед? — преувеличенно бодро спрашивает Игорь, прислушиваясь к происходящему в спальне и ловя на себя укоризненный взгляд Волкова.       — Сказал бы, что ничего, — сухо отвечает Олег, а потом смерив недовольным взглядом схуднувшего за последний месяц Грома, добавил: — но ты же опять двое суток нормально не ел.       И после этих слов на столе, словно на скатерти-самобранке появились тарелки с едой. Самовара еще не хватало для полного антуража. Игорь даже испугался, что съесть его заставят все и из-за стола он выползет шариком, сыто икающим и довольным по самые уши.       Оба на какое-то время замирают, прислушиваясь к происходящему в спальне, но оттуда не доносится ни звука. Это и напрягает, и как-то успокаивает. Не сильно, правда. Олег садится на соседний стул и делает неспешный глоток чая. Разумовского есть не зовут — знают, что пока за столом сидит Игорь, Птаха ни шагу не сделает в сторону выхода из спальни.       — Поговори с ним, — тихо говорит Волков, никуда не глядя, кроме темноватой глади разбавленного молоком чая. По началу подобная пищевая привычка удивляла Игоря, но Сергей как-то объяснил, что это из детства, еще до детского дома. Вопросы отпали сразу.       В этот момент Гром, который одновременно пытался откусить от котлеты и прожевать гречку, едва не поперхнулся, но быстро совладал с собой, сглатывая и откладывая вилку от себя подальше на всякий случай. Готовку Олега он обожал, а потому не хотел выплюнуть ее, если тому придет в голову вот так просто сказать что-то еще, касаемо ситуации возникшей в их странном тройственном симбиозе, о котором и рассказать-то кому-нибудь так просто было нельзя.       — Ты это… — хрипит смущенно Гром и скребет пальцами затылок, по привычке попытавшись поправить кепку, которая валялась сейчас где-то на полке в коридоре. — Ну как бы я не знаю. Ему там как? Ну может еще…       — Не рано, — резко прерывает его Олег и с громким стуком ставит кружку на стол. Оба замолкают. Прислушиваются. Из спальни все так же не доносится ни звука. За окном завывает ветер. Кажется снова начнется метель. Голос Волкова понижается почти до болезненной хрипотцы: — Просто возьми уже себя в руки и сделай хотя бы что-то, чтобы наладить ваши отношения.       — Олег, ну… — снова делает попытку Игорь, но его грубо хватают за заднюю часть шеи и притягивают так, что между их кончиками носов остается несколько сантиметров.       — Гром, не беси. Из-за ваших с Птицей танцев с бубнами вокруг друг друга, в первую очередь плохо Серому, — шипит Волков и в его голубых глазах что-то странно мелькает, отчего по спине Игоря натурально бегут мурашки. Рука с шеи исчезает так же быстро, но мажет почти нежно по краю подбородка. Игорь снова плюхается на стул, который от такого скрипит ножками по полу.       Волков явно продолжать разговор не собирается. Игорь наблюдает пару секунд, как тот медленно собирает тарелки и уходит к мойке. Он всегда моет посуду руками, когда раздражен или зол. Звук льющейся воды и стук тарелок и чашек о дно металлической раковины вместе с завыванием ветра за окном звучали угрожающе в тишине квартиры. Перед Громом стояла тарелка с недоеденным поздним обедом, ну или очень ранним ужином. Есть перехотелось. Оттягивать дела Игорь не любил, но сейчас, когда вопрос стоял о собственных чувствах и чувствах, ставших ему родными людей, хотелось бросить все на самотек и пусть что будет. Правда, он уже сделал это месяц назад и ничего путного из этого не вышло.       Игорь глянул в окно. Зима в этом году затянулась. Середина марта, а метет сильнее чем в феврале. Впрочем, происходящее снаружи сейчас отражало внутреннее состояние каждого из них, как и общее настроение. Как там говорилось в песне? «Погода в доме»?       — Ты прав, — когда вода затихла, произнес Гром, откидываясь на спинку стула. Олег ничего не ответил, но краем глаза Игорь заметил, как тот развернулся к нему всем корпусом, удерживая в руках тарелку и полотенце. — Я должен был поговорить с ним еще в самом начале, а не доводить до всего этого.       Вместо ответа Волков отложил полотенце и тарелку и подошел к стулу, на котором до этого сидел. Оперевшись ладонями о спинку, он чуть склонился вперед, склоняя голову вбок и пытаясь вглядеться в скрытое с такого ракурса лицо.       — Ты же сам себе не веришь, — наконец произнес Олег, совершенно не чувствуя злости по этому поводу. Он прекрасно понимал смятение Игоря. Когда они только познакомились в больничной палате, где в коме лежал Разумовский, сразу стало понятно, что либо у них сложатся крепкие отношения (на тот момент ни один не знал какие именно), либо они станут ненавидеть друг друга так сильно, что будут готовы убить другого, перегрызть глотки собственными зубами. Теперь он был рад, что их странный симбиоз был больше похож на странную передружбу и недоромантику, сложенных на фоне привязанности к одному единственному человеку, нуждавшемуся в особом отношении к ранимой сути своей натуры.       Тогда было непонятно, почему вдруг Игорь пошел против своих принципов и не сдал Разумовского, раскрыв личность Чумного Доктора, подставляя под удар себя. Но познакомившись с Громом, Олег поступил, наверное, глупее самого майора — он помог. Связи в теневом мире, деньги и умения гениального стратега сделали свое дело. Чумной Доктор пропал с радаров, предположительно погибнув от собственного оружия, а Игорь Гром был оправдан, так как в это время сидел у постели Разумовского, которого не смог спасти от самого себя.       Олег чувствовал себя прирученным волком, послушно принесшего в зубах папку с вердиктом «оправдан» и положив все это к ногам своего нового «хозяина». Игорь «хозяином» быть не пожелал. Ментовская ищейка удивленно склонила голову вбок, дернула ухом и довольно быстро приняла нового зубасто-хвостатого в свою стаю.       С Игорем было странно. Олег не привык к такому. Разумовский всю жизнь требовал быть его безраздельно, подчиняться, прогибаться под желаниями и хотелками. Волков лишь один раз показал зубы, когда его терпение вдруг лопнуло, и ушел в армию. Свобода от натянутого поводка опьянила, как пьянит глоток кислорода после удушья. И он мотался по миру, не считая часы и годы, не глядя на километраж, который прошел, проехал, пролетел. Очнулся лишь сидя в плену у арабов. Боль, которая раньше была сильнейшим наркотиком, вдруг стала отрезвлять похлеще ледяной воды из проруби на крещение. Мозг, много лет работающий в режиме выживания, мутивший любое воспоминание о прошлом, вдруг неожиданно подкинул картинки из детства, где только и были рыжие пряди волос и светлые с желтыми искрами глаза. Клеймо обожгло руку фантомной болью, окончательно приводя в себя. После такого Олег убивал с особой жестокостью и удовольствием, выбираясь из своего плена. Единственным желанием было — вернуться назад, к родному поводку и ошейнику, сбросив с себя узы «мертвецов». И даже страх, что его не примут назад, не остановил. Олег в очередной раз сделал свой выбор.       Но когда он ступил на землю родного Питера, когда перешагнул порог больничной палаты, понял — поводка никакого нет. Разумовский, овитый трубками и проводами, был не похож на того, кто одним взглядом может приказать: «к ноге». А вот сидящий на стуле у больничной койки, обросший и хмурый мужик, на быструю проверку оказавшийся целым майором, — да. Вот только этому майору ручной волчок был не нужен, не нужен был и ручной наемник, бывший капитан. Олег, оставшись впервые в этом огромном мире без направляющей руки, почувствовал словно снова вернулся во времена детства, когда умерла бабушка. Он думал, что сойдет с ума, но Игорь неожиданно перехватил его, словно неразумного щенка, за холку, не давая сорваться с места и на волне эмоций не натворить непоправимого. Встряхнул и прижал лапой к боку. Игорь был потрепанной жизнью псиной, полицейской ищейкой, и окружали его такие же, может быть меньше потрепанные, собаки, составляющие ему целую настоящую стаю.       Потерянному, прирученному волку, испещренному шрамами, не понимающему, как жить без приказов и капризов «хозяев», не было место среди них. Каким бы ручным он ни был, но собаки и волки не друзья. Олег это понимал, но ведомый своей переломанной натурой, таскал в зубах подарки Грому; под его уставшим, осоловелым взглядом крепчал, учась жить наконец без ошейника, наравне с другим, не подчинятся, пока в какой-то момент не встал на лапы ровно и уже сам смог схватить ментовскую ищейку за холку и удержать рядом.       Игорю подобное не понравилось, но нужно отдать должное, рычать не стал, а просто обреченно объяснил, что не собирается вмешиваться в чужие отношения. Это было похоже на скулеж, но Олег понял и неожиданно ослабил хватку, отпуская и одновременно с этим подставляя свой обросший черной лощенной шерстью бок. Гром без вопросов привалился к нему и свернулся клубком, отдавая часть проблем на чужие плечи.       С тех пор так и повелось. Переживать кому Разумовского было легче вдвоем. А потом были месяцы его реабилитации и притирания к друг другу, выработка целой схемы для взращивания симбиоза между псом, волком и лисом, ночи изнуряющих кошмаров и недели мотаний по частным клиникам Питера и области. Сережа вернулся к жизни, перестал вздрагивать при виде Олега и огня, не щурился подозрительно на Игоря, в квартире которого они прописались после того, как Разумовский наотрез отказался возвращаться в пентхаус в башне. Капитальный ремонт, ссоры о финансовой стороне вопроса, вкусах в интерьере и дурацкой ванне, стоящей прямо на кухне.       А потом появился Птица и… И проявил недвусмысленный интерес к ним обоим. И если Олегу было легко принять вторую личность, то Игорь потерянно и смущенно мягко отбивал каждую попытку сблизиться. Причем Птица не мелочился. Его интерес был виден даже слепым. Но Гром профессионально делал вид, что не замечает. Олег пару раз пытался объяснить альтер-эго, что с майором, который и к Сереже с Олегом притирался долго, нужно быть помягче, но тот его не слушал. Игорь воспринимал осторожные волковские советы чуть лучше. Кивал, вроде бы пытался им следовать, но в это же мгновение, как собирался сделать шаг вперед, отступал, хватал свою кепку и сбегал к своей стае, той, что была самой первой, той, с которой Игорь не знакомил их с Сережей из-за каких-то своих загонов. И Олег его понимал, но менее обидно от этого не становилось.       А потом Птица сделал последнюю, слишком резкую попытку, получить наконец взаимность от Игоря. И получил громкий щелчок острых зубов прямо у своего носа, потому что Гром был простым аки две копейки, на резкость — отвечал резкостью и извиняться не умел, но искренне пытался это делать.       И вот они теперь здесь.       — Ну, Волч, — тянет Игорь, надеясь, что этим разжалобит серьезно настроенного Олега. — Ну не могу я вот так просто взять и… ну…       Повисшая недосказанность в воздухе, осела чужой горечью на языке.       — Ты это не мне говори, а ему, — качает в сторону закрытой двери спальни Волков, хотя и понимает, что этого жеста никто не увидит.       Игорь вздыхает и поднимается. Надо, так надо. Чужой взгляд прожигал дырку между лопатками до тех самых пор, как за его спиной не закрылась дверь. Птица казалось совершенно не поменял своей позы, сидя спиной к двери. Взгляд Игоря скользнул к креслу. Среди вороха оставленной там одежды не было лишь футболки. В тишине спальни слышалось шуршание карандаша по шероховатой бумаге. Выбрав себе место на кровати, чтобы не нарушить построенного гнезда, Гром сел на край. Так можно было краем глаза отслеживать в зеркале, что происходило за спиной. Шуршание на секунду прервалось, а потом продолжилось с особой силой, словно выражало недовольство Птицы потревоженным одиночеством.       — Поговорим? — после минутного молчания все же просипел Игорь. Карандаш заскреб по бумаге сильнее. Игорь вздохнул и прикрыл глаза на пару секунд. — Извини.       Птица перестал скрести карандашом по бумаге и, судя по отражению, повернул голову вбок.       — Правда. Прости меня, — повторил Гром, наблюдая за реакцией. Птица сидел неподвижно и напряженно, словно ожидал чего-то плохого. Это било сильнее, чем грубые слова. — Ты не плохой. И я не отношусь к тебе плохо. Просто я не могу полюбить тебя по щелчку пальцев. Дать тебе то, что ты хочешь, только потому что так надо — тоже. Ты для меня не менее близок, чем Олег или Сережа, ведь ты его часть. Просто ты дорог по-другому. Я ведь не чувствую к Олегу тоже самое, что чувствую к Сереже.       — Но их ты любишь, — говорит Птица тихо. Голос его немного хриплый. Игорь задумывается. Вслух они никогда об этом не говорили, но уже больше года делили не просто один быт и постель.       — Люблю, — признаваться в этом, не смотря на того, кому адресованы эти слова, легко. Птица сопит недовольно и снова хватается за карандаш и блокнот. И прежде, чем карандаш вновь заскребет по бумаге, Гром выдавливает: — И тебя тоже.       — Просто по-другому? — спрашивает Птица, замерев с занесенным карандашом. Игорь тянет тихое и смущенное «угу». — А как?       Игорю бы самому понять «как». Он думал об этом много и долго. Отмахивался от навязчивых мыслей во время работы и медленно плелся домой, потому что не хотел, чтобы эти мысли облачались в практически физические формы. Все продуманные сценарии разговора посыпались и забылись. Он чувствовал себя школьником, который вроде бы и готовился к уроку, но у доски все выученное выветрилось. Но в школе он привык импровизировать в таких ситуациях, а что делать теперь, он и не знал. Секунды молчания ухудшали ситуацию, как и в прошлый раз. Как и в прошлый раз Игорь ожидал прикосновения чужих рук к своим плечам, но этого все так и не происходило.       — Я не знаю, — наконец признает он. — Все слишком сложно.       Сзади с шумом выдыхают. Карандаш все же достигает своей цели и шуршание повторяется.       — Уходи, — говорит Птица.       — Не могу. Это все еще моя квартира, — зачем-то отвечает ему Гром и тут же прикусывает язык, потому что Разумовский вскакивает и слетает с кровати на пол. Туда же, с тихим стуком падают блокнот и карандаш.       — Тогда уйду я, — серьезно и обиженно говорит Птица и в мгновение ока оказывается у шкафа, выискивая где-то там в недрах сумку. — И Олега заберу с собой, потому что он меня любит.       В сумку без разбора полетела одежда, падая под босые ноги.       — Птица, — Игорь попытался образумить взбесившуюся вторую личность Сережи, но тот продолжал бормотать что-то под нос, больше устраивая бардак, чем по-настоящему собирая вещи. Поэтому Гром поднялся и рывком схватил мельтешившего Разумовского за плечо. — Птица!       Но его не слушали. Птица вырывался и что-то бессвязно бормотал. Они топтались по груде вываленной на пол одежды, борясь друг с другом, пока Игорь окончательно не перехватил чужие руки, а Птица с силой не оттолкнул его от себя, и оба, запутавшись в вещах и ногах полетели вниз, на так удачно стоявшую кровать. И даже тогда возня не прекратилась. Они пыхтели, крутились, разрушали старательно выстроенное гнездо.       — Хватит, — неожиданно осмысленно рявкнул Птица и, прижав руки Игоря к кровати, навис над ним. — Хватит. Ты все время сбегал, а теперь, когда уйти собираюсь я, не даешь мне этого сделать. Да что с тобой не так, Гром?       — Со мной все в порядке. Это у тебя не все хорошо с головой, — в ответ шипит распаленный Игорь.       — Ах вот как! В отличии от тебя, я умею признавать свои чувства, и я знаю, чего хочу, — обижено отвечает Птица, сверкая своими золотыми глазами и загнано дыша. Его лицо раскраснелось, а отросшие волосы выбились из пучка и растрепались. И Игорь впервые замечает насколько тот не похож на Сережу. Да, у них все еще одно лицо на двоих, но словно абсолютно разные черты. И взгляд другой. Да даже эта сила, с которой его притискивали к матрасу.       И со всеми этими осознаниями, в голове что-то щелкнуло. Видимо это как-то отразилось на лице, потому что Птица вдруг замолк и непонимающе посмотрел на него сверху вниз.       — Знаешь, я тоже знаю, чего хочу, — Игорь резко освобождает свои руки и хватается за чужие плечи, притискивая нависшее над ним тело к себе. Чужие губы немного горчат от лекарств и пачкают язык металлом крови. Птица в его руках замирает, но не вырывается. Пару секунд ничего не происходит, и Гром думает отстраниться. Желание это тут же испаряется, когда поцелуй вдруг становится глубже, а Птица отвечает. Игорь готовится посоперничать за ведущую роль, но Разумовский отступает сразу, растекается по его телу и отдается полностью весь.       Они отстраняются резко, смотрят друг другу в глаза. Игорь выравнивает дыхание и собирается открыть рот, чтобы ответить Птице на его вопрос, но вдруг замечает, как золото исчезает из глаз напротив и вместо них появляется глубокая голубизна. Лицо Разумовского меняется, выражая удивление и узнавание.       — Привет, — говорит Гром.       — Привет, — неловко улыбается Сережа и вдруг смотрит куда-то в сторону. Практически тут же его губы изгибаются в искренней улыбке, и он падает на Игоря сверху, стискивая того в объятиях. — Я скучал.       — Я тоже, — шепчет Игорь, чувствуя, как чужие губы слишком провокационно скользят по шее вниз. — Как там Птаха?       — Нормально, — кивает Сережа и прикусывает кожу на ключице, вызывая мурашки по всему телу. — Как Олег?       — Нормально, — в тон ему отвечает Игорь, а потом до него доходит. — Как давно вы с Птицей не сменялись?       — С того дня, как ты пришел к нам, извиняться в первый раз, — проговорил Разумовский. — Знаешь, я рад, что ты все же пришел тогда и сейчас.       Игорь собирался задать еще больше крутящихся в голове вопросов, но его прервали. Дверь открылась и в спальню вошел Олег. Осмотрел представшую ему картину разгрома, хмыкнул и быстро оказался рядом с валяющимися в развороченном гнезде.       — Поговорили? — спросил он, перетаскивая Сережу между собой и Игорем.       — Поговорили, — согласно кивнул Разумовский и сам потянулся к Волкову, потому что жутко по нему соскучился.       — Хорошо, — ответил Олег.       Игорь смотрел на них, думая, что вообще-то все вышло не так плохо, как он успел надумать. На самом деле не было ничего сложного в том, чтобы признать самому себе, что да, теперь его жизнь совершенно не похожа на то, какой она «должна быть». Ну как жизнь может быть спокойной, если ты по уши влюблен в такого человека, как Сергей Разумовский?       И кстати об этом.       — Я люблю вас, — легко проговорил он, заставляя Олега и Сережу удивленно посмотреть на него.       — Мы тебя тоже, — улыбается Разумовский и тут же снова переползает на Грома, освобождая доступ и Волкову, который не заставляет себя ждать и приваливается сбоку, сразу же вжимаясь губами куда-то в шею Игоря.       За окном заканчивается метель и наконец-то выходит солнце, такое редкое, но желаемое для их города. Наконец-то «погода в доме» налаживалась.