Трогай, даже если работает

— Зарядник и телефон, остальное не так и важно? — говорит Антон, ероша кудри на голове. Хорошо ему живётся, телефон да зарядка, действительно, остальное — уже излишки. — Я без этих гаджетов даже в магазин не выйду, ты же знаешь, — Артемий закатывает глаза, но по карману себя всё равно шлёпает — проверяет. — Сами тут давайте, не рехнитесь от свободы. — Иди уже. На связи будь, — ворчит Арсений скорее для проформы. Понятное дело, что сын уже к вечеру «ну, не заметил, что телефон звонил, пап», но быть грозным — это его роль, и он её играет с трепетной тщательностью. — Да, Тём, папу не нервируй, а то по жопе получишь, — не особо страшно угрожает Антон. Артемия это могло напугать ещё лет в шесть, но так как прилетало ему по факту всего пару раз и то вскользь, он быстро понял, что все отцовские предостережения — не более, чем для красного словца. — Тёма — это Артём. А я Артемий. Или Арт, — важно поправляет Артемий, опускает на глаза солнечные очки и салютует увешанной браслетами рукой. — Пока, увидимся в воскресенье! И выстреливает всем телом за дверь, только резиновый Наруто на рюкзаке сверкает голубым Расенганом. И тот факт, что Арсений знает, что за клубок у мальчика в руке, уже о многом говорит самому Арсению. Например, о том, что второй сезон он ещё не досмотрел. — Ого, а это у него давно? — удивлённо вытягивается лицо у Антона. — О, не, это что-то новое, буквально вот пару недель, как началось. — Ну да, ну да, как и у одного Сени примерно в таком же возрасте, — хмыкает Антон. Арсений едва сдерживает улыбку, но язык всё равно показывает. Его это совпадение, которое наверняка и никакое не совпадение, даже радует. Хотя бы не требует называть его «Ворон» или «Саске». — Они же там нажрутся, да? — не продолжает тему имён Арсений, переводя взгляд на захлопнувшуюся дверь и наконец мирясь с происходящим. — Ему шестнадцать, и он с друзьями едет на речку в загородный дом, естественно, они нажрутся. Я ему ещё и презики сунул, ну так, на всякий. Арсений прячет лицо в ладонях и тихонечко стонет. — Думаешь, прямо надо, да? Он же ещё совсем ребёнок, у него ещё настоящих отношений не было. — А Аня? — Да ну, скажешь тоже, у нее губы дутые, и она пустоголовая, как рыбка Дори, он уже через неделю к ней остыл, — цокает Арсений. — А Даша? Там же аж два свидания было, иногда этого более чем хватает. Ничего не остаётся, как окончательно принять взросление ребёнка. Арсений подходит к двери и поворачивает защёлку — всё, Артемий уже наверняка в пути на остановку, откуда он дёрнет с товарищами на эту самую речку. И он уж не стал бы пиявить взглядом закрытую дверь и грустить по предкам. — Не начинай, надеюсь, он умнее нас в этом плане. По крайней мере ты с ним про сексуальное воспитание говорил, гон у него через месяц, прорвёмся. — Прорвёмся, — задумчиво подхватывает Антон и так же задумчиво продолжает. — Арс, ты правда не против, что я на выходные тут останусь? Я могу в мотеле, если что, пожить. — Да Господи, не парься, вон, целый диван и целая гостиная в твоём распоряжении, ты мне не помешаешь никак, — тянет Арсений и идёт на кухню, откуда добавляет уже криком через плечо. — Есть будешь? — Есть будешь! — догоняет энергичное в спину. — Чем помочь? — Тарелки достань. В кухонное окно постепенно врывается закат. Арсений заставляет себя не думать о том, что самый движ у сына начнётся уже затемно. Собственно, в этом и цель движа, ведь так? В груди всё равно тоскливо ноет. — А чего Дима, где? — спрашивает Антон, расставляя тарелки и доставая из холодильника батарею соусов на любой вкус. — Да мы чего-то… — Арсений вздыхает. — Разошлись мы. — Ох, жаль. Он хороший был, — расстроенно отвечает Антон. Ещё бы не хороший, они вдвоём даже в баню ездили и грибы собирали — Арсений не шибко фанат, а в Антоне Дима нашёл неожиданного соратника таких вот дедовских мероприятий. Да и чувство юмора у них почти идентичное — по крайней мере Арсений всегда хохочет так, что самому за это потом неловко. — Хороший, — соглашается Арсений и не лукавит ни буквой. — Да не мой. — И… И как ты, нормально? — Да нормально, Антон, взрослые люди же. Там, если честно, уже год назад всё по пизде пошло, но мы боялись Арту сообщать, такой возраст, чёрт знает, что выкинет, потом на психотерапевте разоримся. А тут он буквально неделю-две назад нас спалил за очередным недовольством и так в лоб, мол, вы что мучаетесь вообще, вцепились друг в друга, а по факту только и орётесь. Ну я так изящно, сынок, а как ты к этому отнесёшься, все дела… — Арсений взмахивает ложкой и включает театральный этюд. — А он такой: да я давно уже всё понял, вот думал, когда вы уже сами допрёте, что жить надо для себя, а не для меня. Прикинь?! — Прикинь! — восторженно реагирует на микро-постановку Антон. — Совсем взрослый, слушай, мы и не заметили, а он уже самый настоящий человечек. — Это точно. И самому же это уже не раз в голову приходило. Что время скоротечно. Что жизнь меняется. Что всё вокруг совсем не такое, как было даже лет десять назад — Артемий тогда только садик заканчивал, и они с Антоном наперебой говорили ему, какой он уже большой и взрослый. А он был не большой и совсем-совсем не взрослый. А сейчас вон, жить надо для себя, а не для других. Джейсон Стейтем. Ну или кто там в мемах. — Вообще да, он гораздо умнее, чем мы в его возрасте были. Я ещё полгода назад заметил, когда он у меня две недели жил, что он прямо размышляет, мол, куда податься, чего хочет, кем быть. Я в его возрасте девчонкам юбки задирал, и вот вообще без сексуального подтекста, просто по приколу. И до тебя вообще бы не задумался, что надо там выбирать что-то и смотреть дальше завтрашнего дня. — Не говори… Какие-то считанные месяцы, и он уже закончит школу и съедет. Ты хоть в курсе, что он собирается съехать? — Арсений выгружает со сковородки подогретую картошку с курицей. — Конечно, мы даже вместе смотрели примерные варианты квартир. И судя по местоположению и цене, ему придётся снимать мою. — Это потому что ты живёшь в клоповнике. — Я не живу в клоповнике, там просто тараканы, и уже через два дня их не будет, — активно защищает своё пристанище Антон, Арсений его в этой защите не поддерживает — съёмная двушка давно дышит на ладан, и только золотые руки Антона и стальные решения Арсения смогли превратить её в достойное жилище, способное выдержать безалаберность двух альф. — А ты как… Всё один кукуешь? Антон утыкается в тарелку и будто специально набивает рот под завязку. Алеет знакомо ушами, мило так, Арсений залипает на это с какой-то глупой совершенно нежностью. Он знает, что у Антона с отношениями не особо клеится — нет, он определённо популярен и ему в спину устремлены множества влюблённых глаз. Но — как, кстати, говорит даже Артемий, — Антон до потрясающего в этом неловок и взглядов никаких не замечает. А кого замечает, потом со свистом проёбывает. Арсений знает — почему, и помнит — как. Иногда кажется, что Антон совершенно не способен на проявление романтических чувств и понимание тонких материй, а если ещё и проваливается в какие-то свои миры в плойке или по телеку, так вообще не достучаться. Правда, сейчас Арсений уже не видит той проблемы, которую разогнал когда-то давно, но может понять, почему хрупкую Иру пришлось отпаивать ликёром после очередного Антонового нежелания делать серьёзные шаги и принимать взрослые решения. Арсений совершенно искренне её успокаивал, потому что прошёл всё ровно то же самое когда-то, пусть тогда он был гораздо моложе, значительно экспрессивнее и максимально склонней к драме. — Да знаешь… Мне с каждым годом всё сложнее впускать в жизнь кого-то нового. Все эти притирки, узнавания друг друга с нуля, столько информации, которая потом путается с остальной, я однажды Нине на полном серьёзе затирал, что нет ничего плохого в том, что она купила апарты, и только потом вспомнил, что апарты были у Ирки. Она ещё обиделась страшно… — Ты слишком легкомысленный для дядьки под сорок. Они ждут от тебя другого поведения, вот и обманываются в ожиданиях. — Ну вот, а я так и не вырос со своих двадцати, да, — соглашается Антон, хотя тут Арсений с ним категорически не согласен — Антон за их почти двадцать лет знакомства вырос значительно, и пусть инфантильность и ребячество всё ещё в нём пробиваются на первые места, Арсений бы обернул их в слова «лёгкий» и «непосредственный». В конце концов отец из Антона вышел на редкость замечательный, и нет ни минуты, в которую Арсений мог бы в нём усомниться после развода. Жаль, что только после развода. — Ты к себе строг. Просто не каждый готов к тому, что у такого молодого парня такой взрослый сын. Мне до Димы постоянно приходилось с этим мириться — люди просто испарялись с горизонта, как только о нём узнавали. — Ты сам только что сказал, что я мужик под сорок, какой я молодой? Скорее наоборот, должен быть уже весь такой солидный, а я… — А ты уже солидный, Антон, — игнорирует разговор про молодость Арсений, ведь он сам старше на два года. — Ты просто не заметил, но ты вырос за эти годы, у тебя свой бизнес, у тебя своя машина, у тебя взрослый сын, прямые руки, доброе сердце и отменное чувство юмора. Тебе есть, чем гордиться, ты — хороший человек. Антон всё ещё как хомяк с набитыми картошкой щеками, то ли торопится уйти из-за стола, то ли боится, что отберут, непонятно. Жуёт задумчиво, глаза от тарелки не поднимает. А Арсений внезапно ловит себя на дурацкой мысли — ему нравятся мужчины с аппетитом. Что Антон, что Артемий, что Дима — все поглощают еду с энтузиазмом пылесоса. И есть в этом что-то умиротворяющее, что заставляет Арсения из раза в раз подсовывать добавку или искушаться новым рецептом. — И чего мы развелись, картошку ты жаришь отменно, — не в тему отвечает Антон, но причмокивает так сочно, что нет сомнений, что тему он не уводит — он реально об этом сейчас и подумал. Арсений не отвечает, и Антон продолжает ужинать. *** Арсений уже переодевается в халат и лежит на застеленной кровати с планшетом, когда в дверь неловко стучат. На пороге — неудивительно, — дождавшись утвердительного ответа, появляется Антон. Чувствуя некоторую неловкость от лежания в кровати перед стоящим человеком, Арсений поднимается и неспешно идёт к двери. — Смотри, что обнаружил у отличника, — ехидно фыркает Антон, рукой покачивая за горлышко запечатанную бутылку вина. — Может, бахнем? Предложение немного обескураживает и отправляет куда-то в студенческие годы, в общагу и такие же предложения от соседних комнат, аукается в груди несоответствием времени и места. Но Арсений, пусть и в смятении, всё же фиксирует вино в руке и вглядывается в этикетку. — Боже, ну и дрянь, — не сдерживается он. — Как ты её нашёл? — У Арта в комнате сныкана. — Что ты делал у него в комнате? — устало тянет Арсений. Антон и все эти разговоры про личные границы — это как из раза в раз объяснять важность таблицы умножения, а потом всё равно наблюдать, как человек открывает калькулятор и вводит там пять на шесть. То есть он осознаёт всю важность доверия и поддерживает Арсения в мнении, что ребёнку необходимо своё пространство, но потом с непосредственностью и изяществом мамонта, всё равно туда вламывается. Правда, у Антона с сыном отношения простые, а в последнее время почти братанские, так что такое поведение вполне объяснимо и практически прощаемо. — Я не вламывался! Я искал диски для плойки, я даже ему написал и сказал, что зайду и возьму! — Он тебе хоть ответил? — закатывает глаза Арсений, почти уверенный в том, что факта наличия вопроса Антону могло хватить. Ответ там не обязателен. — Конечно! — Антон чертыхается, роется сначала в шортах, потом в выуженном телефоне, и в итоге с гордостью демонстрирует куцое «ну за1дт» от сына, отчего они оба заливаются нервным смехом. — А вообще, мог бы и получше спрятать, я просто диски с полки снял и уже стоит, красотка… — Красотка в Кэбэ стоит рублей триста. Пойдём, у меня нормальное есть, мне дарили на премьеру, хоть не отравимся, — Арсений подвязывает халат поплотнее и выходит из спальни. Да, не совсем стандартное завершение пятницы, с другой стороны, и жизнь становится совсем новой — Артемий готовится покидать отчий дом, всё чаще пропадая то на подготовительных, то с друзьями, а Дима на днях забрал все вещи окончательно, оставив за собой только странное неловкое смятение от вернувшегося уединения. — Посмотри, какой капризуля, — смеётся Антон, хотя Арсений уверен — сам бы Антон себе такое вино в жизни не выбрал. Впрочем, тот больше по пиву. — А чего тебе игр на плойке мало, что ты за дисками полез? — Я хочу Дэт стрендинг, который я ему дарил. — А скачать? — Арс, это так не работает! Есть игры, которые ты оплачиваешь и качаешь, а есть… — Ой, ладно, — обрывает его Арсений, доставая с верхней полки кухонных шкафчиков аж две бутылки вина — вторая уже покрылась пылью, так как стоит тут, кажется, с Нового года. — Ты же знаешь, я не шарю. Бери бокалы, я сыр нарежу, и запускай свой Детский тренд. — Дэт стрендинг. — Ага, его, я так и сказал, — внутренне ржёт Арсений, веселясь, как неиронично оскорбляется Антон. Арсений шутит, конечно, он про этот «Дет стрендинг» знает, Арт ещё года два назад ему все мозги истрепал, какая это глубокая медитативная игра и сколько гений Кодзима в неё вложил. Арсений только успевал отходить от шока, что сын играет доставщиком в антиутопии под заунывную, пусть и очень атмосферную музыку, а не сжигает мозг в онлайн-шутерах, но такие тренды молодежи ему нравятся гораздо больше. В их детстве чем кровавее была игра, тем круче. Впрочем, в «Мортал Комбат» сын с Антоном тоже рубились нередко. А под вино и в хорошей компании Арсений вполне готов погрузиться в серую рефлексию чужого мира. Тем более музыка там действительно потрясающая. *** Губы у Антона горячие, потому что он кусал их уже минут сорок, зависая на самых простых Арсеньевых вопросах и на самых банальных развилках в игре. Губы горячие и ладони тоже, собирают халат в складочки, обнажают талию и стыкуются с ямочками, привычно начиная наминать по кругу большими пальцами. Губы пытаются сложиться в дурацкое «напомни, а почему мы развелись?», но Арсений упорно их накрывает своим «завали», как пять минут назад накрыл самого Антона своим телом, вдавив в диванные подушки. Почему, почему. Будто Антон сам не знает, будто они не обсуждали это уже сто раз, праздно сокрушаясь и не всерьёз расстраиваясь. Молодые, горячие, с маленьким ребёнком, с проблемами в только зародившемся бизнесе, просто не справились, просто измучили друг друга, им даже нечего было толком написать в заявлении на развод, хотелось просто рявкнуть «ну вот потому что!» и кинуть ручку на пол, как микрофон. Потом наладилось, потом оба крепко встали на ноги, не без помощи друг друга, кстати, но в этот момент уже и штамп о разводе был, и вещи по разным квартирам, и график ночёвок сына был синхронизирован со школой, лагерем, отпуском и приездом родителей. И куча других «уже», от которых не получалось отмахнуться за их массой. Десять лет пролетели, по-другому и не скажешь. У Арсения появился Дима, у Антона — Ира, Нина, Оля, и как-то уже сложно было всё взять и поднять из руин, отряхнуть и заново спросить «а чего мы развелись-то?». Если работает — не трогай. …Повторяет себе Арсений, но упорно терзает горячие губы. Это всё вино, да. Всего две бутылки, правда, на их общий вес, ну и полбокала Артовой сивухи — больше Арсений не осилил даже закусывая. Антон ещё смеялся и сказал, что надо купить что поприличнее и спрятать там же. Арсений ответил, что Арт может и не заметить разницы. Сейчас Антон больше ничего не говорит и не смеётся. Только крепче вжимает Арсовы бёдра в себя и мнёт кислыми губами Арсению язык, натужно сопя носом. Кстати, надо дать ему вдохнуть, у Антона всю жизнь проблемы с дыханием через ноздри, а он ещё и на спине лежит. Его член удобно устроился у Арсения в паховой складке — там он начал твердеть, там и горит теперь негасимым пожаром. И нет-нет, а Арсений коротко двигается, проезжая по крепкому и жаркому, вызывая шумные вздохи себе на ухо от невыносимо медленного трения. На экране проектора всё ещё ждёт команды тот мужик из «Ходячих мертвецов», топчется, не понимая, что геймпад давно лежит на полу у дивана, брошенный, забытый, каким сейчас не чувствует себя Арсений, когда Антоновы руки начинают гладить талию, спускаться на ягодицы и сжимать жадно ляжки. Низ живота тяжелеет, собственный член давит Антону в пупок, а между ягодиц намечается приятное влажное скольжение. Как же хочется, чтобы Антон запустил руку под ткань трусов. Арсений от физического контакта почти отвык — четыре месяца целибата; да и что такое спонтанный секс, он уже не помнит — столько лет с Димой. Но с Антоном ему привычно и спокойно, к Антону не надо привыкать и не надо бояться, что тот сделает что-то не так. В конце концов, именно Антон в своё время отыскал в Арсении большую часть эрогенных зон и, наоборот, места, которые трогать нет смысла, поэтому в груди греет привычное спокойствие, а тело без стеснения расслабляется в сильных пытливых руках. — У-ух, — шумно выдыхает Антон, пялится во все глаза, в отсвете экрана за зрачком даже не видно радужки, где Арсений только едва-едва может рассмотреть свои маленькие отражения. Пальцы перебирают кончики Антоновых волос, прилипших к шее, ныряют за уши и ласково проходятся по нежной коже. Усилившийся запах возбуждения бьёт в нос, и Арсений лишь снова мелко елозит — почему-то Антона хочется извести, склонить к активным действиям, словно доказать самому себе, что это возникшее желание — не одностороннее. Впрочем, глупо о таком думать, когда Антон странно изворачивается, трётся животом, и над неплотной резинкой шорт высовывается красная мокрая головка. Господи, реально, как псина в гон. Арсений внутренне фыркает, потому что в их первые свидания думал точно так же — что именно эта животная непосредственность и привлекла умницу-отличника-гордость-родителей больше всего, а вопиющая пошлость и откровенно демонстрируемое желание не испугали, а заставили нервно ёрзать задницей и кусать в нетерпении губы. Арсений и сейчас кусает. Годы идут, методы те же, а срабатывают они так же эффективно. Ощутить руки под тканью боксеров хочется невероятно. — Хочешь как-то?.. — хрипит Антон, заглядывая в глаза и выискивая что-то в их глубине. Арсений не сразу понимает, о чём Антон спрашивает, но когда до него доходит — расслабленно выдыхает. — Не, не хочу вставать, давай так. Только не после репетиции, только не после хаотичных сборов сына, только не после вина. Антон кивает, снова возится и лезет пальцами Арсению в трусы — но не сверху, через резинку, а через штанину. Вот мальчишка. Тело тяжёлое невероятно, и так хорошо, что от Арсения не требуется сейчас исполнять гимнастические этюды. Можно расслабиться, забраться руками под взмокшую шею, прижаться носом к уху и наполнять его дыханием, пока снизу трудятся упорные руки. Трудятся, сгребая боксеры в кулак, отодвигая мешающую ткань и аккуратно касаясь между ягодиц. Чёртовы трусы. Столько сил придётся приложить, чтобы от них избавиться. Арсений мечтает оттянуть этот момент до победного, отчаянно сопя Антону в висок, но проворные пальцы выбивают шумный выдох, а позвоночник простреливает удовольствием. Антон стонет ответно. Пальцы с хлюпом погружаются по костяшки. Копчик инстинктивно тянется к потолку, приподнимая пятую точку. Вообще Арсению такой стимуляции сейчас более чем достаточно. Тонкая ткань не мешает трению, окончательно окрепший Антонов член правильно давит на собственный. Арсений ещё и яйцами проезжается, удивляясь проснувшейся активности. И между ног так хорошо — и спереди, и с пальцами этими сзади, — что останавливаться нет никакого желания. Антон ещё подмахивает, упирается пятками в диван и двигается встречно, попадая в неровный темп и высекая своим кремнем из Арсения искры. Слава Богу, оргазм не заставляет его ждать — в какой-то момент бёдра уже начинают гудеть от непривычного напряжения, а в лодыжке мелко простреливает судорога. Кончать в трусы Арсению бы и в голову не пришло, но они в смазке уже насквозь, и своей, и Антоновой, — так что их уже ничего не спасёт от скорой стирки. Антон сжимает руки кольцом на его талии, правильно реагируя на оргазменную дрожь, двигается совсем бешено и нашёптывает что-то на ухо хвалебное. У Арсения гул в голове все слова перекрывает. Двигаться не хочется категорически, Антон огромный, на нём комфортно и хорошо, даже в мокрых трусах, но есть вещи, которые просто обязаны быть законченными. Иначе какой из Арсения — Арсений? Так что он на всё ещё гудящих ногах приподнимается над Антоном, влажно и томно целует в распахнутые губы, после чего падает назад, на противоположную часть дивана. — Пожалуйста, скажи, что у тебя есть презики. Антон привстаёт следом, замирает в пространстве, словно разглядывает Арсения — в бликах серой игры, такого уставшего, расхристанного, раскрытого, — и тянется куда-то ему за спину. Арсений автоматически провожает руку взглядом и натыкается на странную, ранее не замеченную кучку на журнальном столике: закрытая пачка презервативов, шокер и упаковка Энтеросгеля. Брови сами ползут к чёлке. — А это, Арсений Сергеевич, организованность нашего отличника. Всё на столе оставил, что я ему припёр, бессмертный, блин. Я уже потом заметил. Арсения хватает только на истерический смешок. Что ж, где-то убыло, где-то прибыло. Вряд ли у Антона есть с собой презервативы — в их возрасте спонтанный секс скорее пугающее исключение, чем приятный бонус, — а Арсений так и не решился купить новую упаковку, когда понял, что с Димой заниматься любовью он больше не хочет. Пока Антон ковыряется в полумраке с целлофаном, Арсений вальяжно стягивает липкие трусы и медленно переворачивается на живот, упираясь грудной клеткой в диванные подушки. Копчик снова устремляется вверх, и сзади слышен шумный нервный выдох. Арсений прекрасно осведомлён о том, как он выглядит в такой позе. Какой кайф. На самом деле, это круче всего, когда так — член уже горит разрядкой, а вот сзади ещё жаждет дополнительной стимуляции. И повышенная чувствительность после оргазма удваивает эту стимуляцию, делает проникновение крупной головки ещё чувственней, а начинающиеся фрикции — на грани терпимого. Совсем хорошо, когда Антон набирает скорость и пыхтит всё сильнее — он обычно не стонет, а только издаёт разного диапазона медвежьи звуки. У Арсения от темпа уже горит огнём, кажется, если накрыть член рукой, то случится взрыв, а самого Арсения разметает по гостиной счастливыми брызгами. И всё — совсем вот-вот. И всё — вот уже чуть-чуть… И удивительно, что и Антон всё ещё держится, он уже и опорную ногу поменял два раза, и приостановился, поглаживая руками Арсению спину и шею и сворачивая шёлковый халат в узкую трубочку. Ягодицами чувствуется — он мокрый весь уже, хоть выжимай, да и запах стоит такой, что фертильные омеги в радиусе метра могли бы только от этого и «понести». — Антон, нормально всё? — немного обеспокоенно интересуется Арсений, отлипая мокрой щекой от подушки и неловко выворачивая шею. — Ты кончить не можешь? — Да винище, блин! — расстроенно тянет Антон, тяжело дыша и жамкая Арсеньевы бёдра пальцами. — Я уже раза три почти, а оно… Арсений еле сдерживает желание заржать. Точно, алкоголь. После которого эти ска́чки могут быть почти бесконечными. Когда-то, помнится, Арсений даже комплексовал — неужели, Антон его не хочет, неужели, недостаточно заведён, почему не может кончить быстрее? Но ответ был гораздо проще и таился в градусах. — Что мне сделать? — Арсений приподнимается на локтях, цепляется руками за подлокотник и прогибает спину сильнее. — Может… — Вот, стой так, — вдруг изменившимся голосом говорит Антон, а его палец ныряет на спайку их тел и начинает тереть горящие мышцы там, где всё ещё пульсирует неразрядившийся член внутри Арсения. — Ох, пиздец, один прогиб — и я погиб. Арсений только фыркает себе в запястье, ещё сильнее выпячивает задницу и раздвигает пошире ноги. Собственный член уже снова мягко шлёпает по бедру — кончить, пожалуй, уже не получится, но кайфа от повторной эрекции меньше не становится. Антон снова начинает долбить, нагибается вперёд и лижет по позвоночнику длинным языком, чья-то рука — Арсений даже не понимает, его, Антона или их обоих, — ловит в кольцо его член. Экран мигает последним серым всполохом и уходит в спящий режим, оставляя их мокрые сплетённые тела в темноте. Кончает Антон с продолжительным сдавленным рыком, впечатавшись Арсению в спину мокрой грудью. *** Просыпается Арсений в варварские десять утра. Варварские — потому что годы попыток в здоровый образ жизни и школьный график сына воспитали пробуждение максимум в восемь, и пробивающееся сейчас солнце в этой комнате Арсению совсем непривычно. Что привычно — так это то, что он в принципе в своей спальне. Вот тут, слава Богу, всё без изменений — ему скоро сорок, и не существует таких условий, которые бы заставили Арсения рухнуть в постель неумытым, с нечищенными зубами и не в своей пижаме. Ну и, понятное дело, желательно в свою собственную постель — ортопедический матрас и шёлковые простыни, знаете ли, даже не в каждом отеле есть. На языке всё равно не очень приятный привкус вчерашнего вина, хотя как пил перед сном «Полисорб» Арсений тоже фрагментами вспоминает. Голова не болит, только гудит немного — но это легко списать на сбитый режим. В его возрасте с таким лучше не шутить. В квартире тихо, Арсений крадётся по коридору так, будто не знает — Антона по утрам и объявлением тревоги не разбудишь. Тем более в выходной — он даже когда проснётся, будет залипать в телефоне ещё часа два, пока кишечник не затребует своё, и Антон не пойдёт залипать в телефоне уже на горшке. Но на удивление дверь гостиной открывается, на пороге появляется взъерошенный и помятый везде, где только можно применить слово «помятый», Антон, и огромными, пусть ещё мутными со сна глазами цепляется за Арсения взглядом. — Блин, не успел, ты уже встал, — хрипит он, и Арсений готов поклясться, что Антон проснулся вот-прям-только-что. — Давай переиграем, ты в спальню, я — на кухню. — Зачем? — Арсений даже глазами начинает хлопать чаще, словно это простимулирует вялую умственную деятельность. — Ну Арс, давай это… Без вопросов. Шуруй, поваляйся ещё, телек посмотри, — Антон переводит свой сверлящий взгляд на собственные голые ступни, и в комке кудряшек на голове проглядываются красные кончики ушей. — Ладно, в туалет только… Ага? Антон кивает. Ага. Немного читеря, Арсений ещё и скоренько умывается и полоскает рот, пока с кухни доносится уютное и как будто уже забытое дзынькание. Свою кухню Арсений обычно никому не доверяет — всё должно стоять на своих местах и находиться с полщелчка, но Антон всегда был исключением из правил. Он и кухню эту лучше Арсения знает. Как и то, где всё должно стоять. В кровать Арсений ныряет в каком-то совершенно не взрослом состоянии предвкушения, свойственном больше американскому ребёнку в канун Рождества. На какое-то мгновение Арсений даже прячет нос в одеяло и зажмуривается. Антон не стучится в этот раз. Возможно, дело во вчерашней близости, но скорее всего причиной тому является небольшой поднос, который он аккуратно несёт, прижав ребром к груди — Арсений помнит, как однажды тот всё же рухнул со всей конструкцией блинов и напитков на ковёр, и вместо лёгкого непринуждённого завтрака они на пару отмывали ворс, стены и плинтусы. Забавно, но почему-то именно в этот момент единения их копчиков в ползании на карачках, Арсений окончательно понял, что бесповоротно влюблён. Антон ступает осторожно, заглядывая перед собой и вытягивая шею, он же наверняка всё это тоже помнит. Интересно только, какую именно часть. — Романтик из меня, конечно, как обычно — хуйня полная, — виновато тянет он, зависая над заваленной проводами зарядки тумбочкой. Арсений спешно стряхивает всё в верхний ящик, послушно освобождая пространство для подноса. — Хотел с утра удивить, потом понял, что всё равно к твоему пробуждению не подгадаю, а потом вообще снова уснул сам. Короче, да, по красоте не получается. Кофе. Кофе и бутерброды с ветчиной и плавленным сыром, выглядит всё и пахнет потрясающе. Арсений гурман и немного привереда, но эти бутерброды определённо в топе его любимых блюд. — Ну… Вот, это, да, — видимо, на моменте демонстрации завтрака запал у Антона кончается, и дальнейшие действия оказываются не продуманы. — Зови, если что, ну там, сахар, или ещё повторить, ты ж с утра сосёшь как этот… В смысле, кофе, кофе! — Забирайся, — откидывает уголок одеяла Арсений, едва сдерживая улыбку — тот самый умница-отличник-хороший-мальчик в очередной раз разматывается с пошлых плоских шуток, плевать ему на высокий юмор и тонкие изящные формулировки. — Поговорим заодно. — А прям надо, да? — испуганно скрючивает спину Антон и чешет ступнёй голень с подозрительным пяточным шуршанием. — А ты хочешь сделать вид, что ничего не было? — Арсений чувствует в своём голосе нотки растерянности — неужели он всё не так понял, неужели, что-то придумал, поддался моменту, неужели?.. — Нет! Нет, конечно, нет, поговорим, прямо сейчас, да, — Антон реагирует так резко, будто Арсений сейчас всё свернёт и отменит, если тот тут же не рухнет в плен одеял. Так что Антон переползает через арсеньевские лодыжки, забирается под одеяло, потом вытаскивает ноги поверх, елозит, но в итоге всё же прячет их обратно. И понять его можно. Он в этой спальне почти десять лет не прятал свои ноги в одеяло. Бутерброды они делят на двоих — это, конечно, рискованное дело, есть и пить в постели, но Арсений сейчас не променяет этот риск ни на одно комфортабельное кафе Европы. Потому что предвкушение не отпускает, и ощущается назревающее, самое настоящее чудо. Антон терпеливо ждёт, пока Арсений просмакует первые глотки — а тот и сам словно смутился и начал оттягивать то, что неизбежно, — прежде чем начать говорить. — Если чё, я вообще ни о чём не жалею и извиняться не буду. — С чего бы тебе жалеть, — фыркает Арсений, взрослые люди уже, решения взвешенные, ответственность за них полная. Извиняться он удумал. — Я к тому… Короче, Арс, — Антон поворачивается к Арсению боком и начинает наминать край одеяла руками. — Что… А ты сам что думаешь? Съехал. В последний момент — но съехал. Впрочем, Арсений опять же — может Антона понять. Десять лет. Немаленький срок. — Думаю, что тебя сподвигло вдруг. От этого… От этого ответа, наверное, всё и зависит, да? И замирают сурками. Арсению хорошо, он хотя бы руки кружкой может занять — это и делает. Антон же мается, кусает губы, моргает часто, а так ничего ответить не может. — Не говорится оно, Арс. Страшно пиздец. Конечно, страшно. Сейчас кажется, что даже ехать в ночи в роддом было не так страшно, хотя, конечно, даже сравнивать такое глупо. — А так? Арсений осторожно убирает кружку на тумбочку, сползает всем телом на подушках вниз и с головой накрывается одеялом. Антон поймёт. Куда он денется, они ведь вдвоём придумали этот семейный ритуал. Артемий тогда только познавал прелести раскаяния, и признаваться в чём-то ему было предельно стыдно и сложно. Поэтому вся семья забиралась под одеяло, где в темноте и духоте почему-то секреты выдавались и принимались гораздо легче. Арсений всегда говорил, что дело в том, что ты оппонента не видишь, и от этого говорить становится проще. Антон настаивал, что виной тому недостаток воздуха — мечтая оказаться на свободе, выболтаешь, что угодно. Антон появляется под одеялом через несколько коротких секунд, на мгновение пуская свет и тут же его отрезая одеяльной стеной. Кажется, он даже рукой приминает дырку над головой, и погружает их в абсолютный непроницаемый мрак. Дышать становится сложнее. Говорить — проще. — Я так жалею, что мы развелись, Арс. Влажное горячее дыхание касается щёк, Антон чертовски близко, но ещё ближе сейчас его барахтающееся в панике сердце, которое Арсений чувствует через матрас. Или это так колотится его собственное, не разберёшь — у них тут паника одна на двоих. — Я тоже, — тихо отвечает он. Шумный выдох, сопение носом, и Антон снова набирается и воздуха, и смелости для следующего панча. — Я, наверное, всегда это знал, и словно сам в себе хоронил. Но я ни на минуту не смог тебя разлюбить. Понимал, что мы слишком много прохерили, что уже новое пришло на смену, Димка хороший очень, братишка же почти, Арт уже ко всему привык… Я и сам думал, что всё нормально, я просто топчусь в прошлом, боюсь его отпустить. А недавно прямо снова понял… — Когда Артемий сказал, что съедет, да? Дышать невозможно, но проблема точно не в одеяле. — Точно. Словно… Понимание, что вот, жизнь вокруг него закончилась, определённый серьёзный этап пройден, и начинается какой-то новый абсолютно виток. И я словно моложе на лет двадцать стал, и в голове так прояснилось… Я понял, что если и строить что новое, то хочу это только с тобой. Арсению даже темнота не помогает признаться, что почувствовал то же самое. Что отправляя сына в большой мир, сам остался на берегу своей собственной жизни, которая сейчас непременно подвергнется изменениям и которую надо будет начинать жить иначе. И Арсений, оказывается, эти изменения целиком и полностью контролирует и имеет право выбирать. И сын-то убегает в своё свободное плавание, а Антон остаётся махать ему рукой на том же берегу, что и Арсений. — Я так рад, что ты был со мной всё это время, пусть даже мы не были вместе… По-настоящему, — шепчет Арсений. Да, Антон сейчас начнёт своё «а как иначе?!», но Арсений прекрасно знает и может привести тысячу примеров, как иначе, и их ситуация больше исключение из правил, нежели само правило. — А как иначе! — пыхтит Антон. — Я бы не смог отпустить вас, даже если бы поставил такую цель. Вы — мои два самых главных достижения в жизни. И снова душная тишина. Но не все слова ещё сказаны, не все страхи ещё выплаканы. Арсений скользит чуть ближе, толкается локтями о чужие и находит горячие влажные пальцы. — Как думаешь, могло всё быть иначе? Не Антону эти вопросы задавать, он о таком размышлять не любитель, он больше по практике – есть, на, держи. А вот эти все «если бы да кабы» — это больше по Арсеньевой части. Но сейчас так необходимо, сейчас так страшно. — Не знаю, Арс. Мы тогда могли друг друга задолбить до смерти, раздавить остатки уважения и любви в ноль и разойтись уже врагами. Тогда ж всё по-другому было. Возможно, нам был нужен этот перерыв, этот толчок, этакое испытание. А может, мы могли пойти к какому-нибудь там психоаналитику и он бы нас вытащил, я не знаю. Смысл сейчас об этом думать? Пошёл бы он, как же. Десять лет назад Антон и мозгоправы лежали в разных параллельных плоскостях, но в чём он точно прав — время тогда было другое. И состояние их тоже. Сами бы они из постоянных витков конфликтов не вылезли, ещё бы и Артемия в них втянули. А время само всё по местам расставило. — Смысла нет. Есть смысл думать только о том, чего мы оба хотим сейчас, — Арсений говорит уже на грани слышимости, но он так близко подполз к Антону, что, кажется, губами задевает острый кончик носа с родинкой, так что наверняка каждое слово достигает своего адресата. — Я всё сказал. И показал. Я не умею, как ты… В подтексты всякие. Вот он я, Арс. Хочешь, забирай. Хочешь, оставь за дверью. Я от тебя никуда всё равно не денусь, какой бы статус ты мне ни выбрал. Альфьей гордыни в Антоне, как и в любом воронежском пацане, с горкой и хоть делись. Только рядом с Арсением она бензиновой лужей растекается, обволакивает ножки и греет своим постоянным «если это ты, то пусть так». Ни Ира, ни Оля Арсению о таком обожании никогда не рассказывали. Потому что с ними Антон таким никогда и не был, спрятавшись в себе и закрывшись в панцирь. Дима иногда ревновал. Не сильно, не агрессивно, просто отмечал, что для бывших в них с Антоном осталось слишком много тепла и коннекта, которого ему, Диме, и не добрать. Арсений тогда отвечал, что всё дело в сыне, в этом прочном связующем звене, и Дима, помявшись, соглашался. И Антон прав, Димка хороший, очень хороший. Понимающий, делающий всё, что в его силах, сумевший разбудить в замороженном Арсеньевом сердце чувства, сумевший принять их маленькую семью, как родную. И — Арсений на это искренне надеется, — он смог вернуть ему все чувства двукратно, ни разу не дав повода в себе сомневаться или ощущать себя обделённым. Всем Дима был хорош. Одного в нём не хватало. Он — не Антон. — Я забираю. Забираю тебя, — всё же касается губами носа Арсений. — Можно? Поцелуй мокрый такой, лица липкие от пота, ладони у Антона тоже — как обычно, — но Арсений не спешит откидывать душный плен, они целуются тут, в своём маленьком мире, закрепляют договор, отправляясь вместе в свой будущий мир, мир большой. И не страшно теперь совсем, потому что и запахи, и ощущения — пусть давнишние, но не забытые совершенно, восстанавливаются быстро, заполняют пустующие ячейки в душе собою, заменяют тревожные клетки своим умиротворением. И да, им снова по двадцать, впереди целый день новой жизни, и в кои-то веки не нужно изображать из себя взрослого и ответственного человека. Выбираются из одеяльной пещеры они мокрые насквозь, Арсений чувствует, как у него гудят губы от поцелуев, а щёки от чужой щетины. Чувствует и хочет ещё. Лежат долго, бездумно водя руками по рукам, и Арсений очень быстро приходит к пониманию, что вторая половина кровати снова обрела своего хозяина. Им снова двадцать, и это проявляется в отсутствии белья — Антон избавляется от своего, притирается горячим членом к бедру, после чего тянет Арсеньевы трусы вдоль ног и расслабляет пояс халата. Это даже не секс — так, предельно медленное скольжение тел, жаркое переплетение конечностей, окончательная резолюция. Арсений кожу между ними не чувствует — слились единым организмом, притянулись друг к другу невидимыми ручками душ, смешались красками, зелёной да голубой. Время теряется среди тихих касаний. Где-то в промежутках они словно приходят в себя, вспоминают про реальность. Голодные, оформляют доставку, неспешно принимают по очереди душ, ныряют обратно в кровать и включают сериал, который даже не смотрят. Антон постоянно касается — то рук, то ног, то шеи; Арсений ныряет носом в окончательно свалявшиеся в ком мокрые волосы. Вместе читают короткие Артовы отчёты: «жив, цел, вот фотка, даже не лежу синий в канаве, гордитесь мною?»; смеются от ярких жизнерадостных селфи, позволяют себе ванильную ностальгию — смотрят старые архивы, конечно, изученные уже наизусть, но почему бы и нет. Отказываются отлипать друг от друга даже во время короткого споласкивания вчерашних бокалов — Антон жмётся со спины, укладывает подбородок на плечо и теребит многострадальный пояс халата, бубня на ухо, что у него замёрзли ноги. Томный релакс меняется сонливым залипанием, залипание — нежными касаниями губ и пальцев, и Арсений неловко думает, что они как будто пытаются наверстать упущенные возможности, но в конце концов, мирится с тем, что бесполезно искать оправдания собственным хотелкам. Он хочет лежать у Антона на плече — он будет лежать. Он хочет накручивать кудрявый завиток под пупком на палец — он будет. Даже если Антон будет ойкать и покрываться мурашками до самых острых коленок. Он хочет уснуть в четыре часа дня, а проснуться в шесть — он уснёт. Укутанный Антоном, заласканный запахом и убаюканный внезапным спокойствием. — И чё, прям ну, переезд? — Прямо боишься? — Да не знаю… Нет, слушай, думать об этом раньше было страшнее. Сейчас — уже нет. Ничё не пугает. Особенно, если оно будет…вот так. В очередной сон — второй, третий? — врезается лязг ключей, Арсений отрывает тяжёлую голову от подушки и с трудом концентрирует взгляд в пространстве — шторы плотно задёрнуты, не поймёшь, утро или ночь, а ещё — какой день недели и что вообще происходило в последние двадцать четыре часа. Какая-то сказка или выдумка, которой нет места в его возрасте и в его жизни. Может, на страницах книг или в нереалистичных сценариях сериалов. Только мятое сонное лицо с перекошенным ртом и со скопившейся в уголках губ слюной заземляет и возвращает к пониманию — сказке быть. Из этой постели Арсений Антона так и не отпустил. И не отпустит. Не то чтобы тот стремился вернуться в гостиную. Хлопает дверь, слышен шорох обуви. Арсений кутается в халат и выходит в залитый утренним светом с кухни коридор, где вовсю разбрасывает свои вещи Артемий. — Доброе утро! Ты ещё спишь, ого! И… Вау, — лицо Артемия вытягивается, а глаза шарят от макушки до ног. — Меня ждёт знакомство с кем-то? Заторможенное за выходной сознание отказывается конкретизировать хитрый взгляд сына и дерзкий комментарий, но рука автоматом накрывает пульсацию на шее — горячая свежая метка, громогласный сигнал, документальное заявление. — Как погуляли? — как можно спокойнее спрашивает Арсений, хотя смысла юлить никакого нет. Из спальни доносится кряхтение и скрип кровати, да и сам Артемий даже не пытается в диалог — он с любопытством вглядывается в темноту дверного проёма, тянет носом и вслушивается в шлёпание голых пяток по полу. Антон появляется за спиной в одних трусах, зябко ёжится и щурится от света. Артемий растекается в широкой ехидной улыбке. — Да ла-а-а-адно. — В трусах прохладно, — хрипит Антон. — Ты хоть шашлык родителям привёз? — Какой шашлык? — Понятно всё, — с показным разочарованием в голосе говорит Антон и смеётся, направляясь через гостиную в сторону балкона. Артемий мнётся на пороге, но в итоге шагает за отцом. Арсений задумчиво переступает с ноги на ногу, как человек, которого только что могло накрыть цунами, но внезапно лишь обрызгало прибережным бризом. Артемий — совсем взрослый, нифига они к этому готовы не были. — Э-э?! Вы чё, мои презики истратили? — слышится возмущённое из гостиной. — Мы ещё и вино твоё палёное выпили, чтобы неповадно было! — ничуть не смутившись, откликается Антон, хотя выдохшееся наутро вино они, безо всякого сожаления, ещё вчера вылили в раковину. — А ты чего, сестрёнку вдруг захотел? Арсений фыркает возмущённо, пока Артемий междометиями пытается высказать своё отношение к разговорам подобного рода, но на продолжение дискуссии внимания уже не обращает. Он рассеянно разглядывает полки и прикидывает в уме, сколько пар Антоновых кроссовок сюда поместится. *** — Она сказала «да», братан, она согласилась! — орёт в трубке Дима так, что Антону даже не надо ставить на громкую. — Ну неужели ты сомневался, Диман! Она же тебя любит, ты её любишь, почему ты так удивляешься?! — смеётся Антон. Арсений понимает, что его неэмпатичный альфа снова забыл о главном — поздравить молодожёнов, — но в разговор всё же не встревает. Пусть уже и два года прошло, и столько пьянок прожито, и даже проведён совместный отдых на море с новой Димкиной девушкой – теперь уже невестой, — а Арсению всё равно порой колет, что он Диме тогда больно сделал. Пусть Дима ни словом об этом ни разу не обмолвился и из жизни их с Антоном так и не исчез. — Если бы не вы, ничего бы этого не было, братан! Ленка Арсюху ещё наберёт, позовёт свидетелем, ну и ты давай там, не затягивай уже, сколько можно таскаться с этим кольцом? Антон захлёбывается начатой фразой и, краснея, косится на Арсения. Услышал, всё он услышал. — Поздравляю, Дим! Мы за тебя очень рады! — кричит в трубку Арсений, не сводя глаз со стремительно набирающего цвет Антона. — А, о-ой, — чертыхается Дима. — Сорян, братан, попадос. Хотя, тебя порой только так! На созвоне, родные, день свадьбы напишу! Трубка летит на диван, а сам Антон прячет лицо в подушке. — «Сколько можно», говорит? — хихикает Арсений, а Антон стонет глухо в синтепон, сжимая пальцы до побеления. — Да блин, вы же с Димкой так и не поженились, и я чот запаниковал, что ты и мне откажешь, и чот… — Чот-чот. Давай его сюда, — перебивает Арсений и протягивает ладонь. Антон выглядывает одним глазом из подушечной защиты, соображает со слышимым скрежетом и вдруг резко подскакивает с дивана, бросаясь к своей сумке-бананке. Копается кипишно, выуживает синюю коробочку и летит к Арсению обратно. Сначала суёт её в руку, потом забирает прямо из едва сомкнутых Арсеньевых пальцев и падает на колени, окончательно потерявшись в собственных действиях. — Арс, я… — Согласный я, Антон, — не может сдержать самодовольной улыбки Арсений — приятно спустя и двадцать лет так действовать на человека. В коробочке простое на вид колечко с тёмным синим камнем сапфира. Оригинальности в Антоне — соскребать по стенкам, он как помешался на этих сапфирах ещё в первую их помолвку, бормотал там про глаза, так и дарил потом всё с ними. Но Арсения это не смущает абсолютно — у него все сапфиры теперь только с Антоном и ассоциируются, и другого камня от него он и не желает. — П… Правда? — неуверенно тянет Антон, глядя из-под чёлки снизу вверх и переминаясь на полу коленями. — Правда. Я думал, тебя устраивает всё, вот и не настаивал, — крутит Арсений рукой, растопыривая пальцы, и этим простым движением отвлекает себя от нарастающей волны восторга. — Типа, если работает, то не трогай. — Не, Арс. Мы уже поняли, это не наш вариант. У нас как раз наоборот: трогай, даже если работает. — Или просто «трогай». — А? — Трогай меня, говорю. Арт только через часа два заедет.