Проклятья бывают разными

Когда по утрам стало совсем невозможно вставать, Цзян Чэн понял: всё, через свой предел он перешагнул. И дело тут было не в физических силах — тело его пело и звенело, требовало движений… но разуму оно казалось тяжелым, неподъемным. «Лучше бы я схватился первым, справился бы лучше.» Цзян Чэн понимает, что терзает его не болезнь, не проклятье, а сердечный демон, и с демоном этим он бороться не в силах. Уже не в силах. Раньше можно было найти виновника, можно было сказать, что он во всем виноват, потому что ушел, умер, оставил одного. «Какой же ты… хрупкий, Чэн-Чэн. Я так боюсь что-то… я так не хочу тебя сломать.» А дело было вовсе не в нем, дело было в Цзян Чэне. Потому что он, правда, был хрупким — нежным и уязвимым в своем нутре, словно устрица, которую надежно скрывает прочный панцирь, но которая не в силах справиться, если его расколоть, уничтожить… его хрупкое нутро и с простой песчинкой плохо справляется. «Тише. Тише, всё хорошо, а-Чжань не торопится, в отличие от меня. Но как же нехорошо вышло. Мне бы за эту руну схватиться — я бы смог лучше впустить вас обоих.» А он не мог впустить — ни одного из них, потому что к одному лелеял годами жемчужину-ненависть, сплетя ее поверх потери, а второго на дух не переносил еще и потому, что он отнял первого, всегда отнимал, всегда был ближе, чем Цзян Чэн. «Чэн-Чэн, смотри на меня, на меня смотри!.. Всё хорошо. Мы вовремя детей выставили из пещеры этой гуевой богини. Тут — только мы. Мы сбережем тебя, мы защитим тебя. Веришь?» Вот только он, Цзян Чэн, на деле им нужен не был, и это тоже ощущалось потерей — невероятной, потому что за несколько коротких часов он прочувствовал их заботу, их бережность к нему, не позволяющему никому помощи для себя, по привычке больше, да, но не позволяющий, не принимающий, не понимающий, что можно вот так — отдаться в чужие руки и поверить, забыться и перестать быть постоянно ведущим, стать ведомым, стать слабыми и уязвимым. «А-Чжань, затыкай меня, если начну говорить то, что потом причинит боль всем нам.» Потому что в уязвимости своей Цзян Чэн бы поверил словам о нежности и любви. Поверил бы. И сейчас его сердце страдало еще больше, ведь оно бы понадеялось на любовь и нежность там, где была только необходимость справиться с проклятьем. «А-Чэн, ты такой красивый. Смотри на меня. Смотри. Смотри на нас. А мы будем смотреть на тебя. Можно?..» А он всё равно увидел. И сломался. И вставать утрами стало сложно до невероятного. И дышать — иногда. И жить. …и… — Глава Цзян, — цепляет его за рукав главная кухарка. — Вы с позавчера толком ничего не ели. Вы снова инедию практикуете?.. Цзян Чэн должен огрызнуться, обругать, сказать, что не ее дело, но его хватает только на короткое: — Да. Кухарка его рукав отпускает и глаза широко распахивает, словно он перед ней тут прямо умирать начал. …хотя… К вечеру Цзян Чэн начинает замечать за подчиненными своими странности. У него нет сил орать, но его тихому голосу все пугаются еще пуще, начинают действовать, делать что-то, а то — и взгляда хватает. А с бумагами почти со всеми без него разбирается управляющий Фа. Цзян Чэн сидит на дальнем причале с чашей чая, которую принес взъерошенный большеглазый мальчишка. Чай заварен неправильно и чуть горчит, но эта горечь даже приятна. — Глава Цзян, — окликает издали управляющий Фа. — Орден Гусу Лань прислал прошение на еще одну совместную ночную охоту. Цзян Чэн глаза прикрывает. Под веками печет, но нельзя этого показать, нельзя выдать свою слабость. — Месяц назад была, — грубовато отзывается он, совладав с голосом. — Были Лань Ванцзи и Вэй Усянь. Другие сопровождающие будут? — Те же, — едва слышно отвечает управляющий Фа. — Они… они еще прислали прошение на путешествие по Юньмэну. Цзян Чэн сильней глаза жмурит, хрипит почти: — Отказать. Отказать им. Ордену Гусу Лань — позволить, но с иными сопровождающими. Управляющий Фа что-то коротко и согласно бурчит в ответ и уходит. Цзян Чэна сгибает пополам, он сидит, уткнувшись лбом в доски причала. «Чэн-Чэн, ты только не отталкивай, хорошо?.. Ты сам не справишься… мы друг у друга есть, но тебе нужен еще кто-то. Тебе нужны мы.» Не нужны. Он докажет — и себе, и прочим. Сам справится, вытянет, выдержит, осилит. Он — Цзян Чэн, Цзян Ваньинь, самый молодой глава ордена Юньмэн Цзян, который прошел бездну войны и поднял орден из пепла. Он справится без них. Ему придется. Чай заварен неправильно. Он отдает горечью и солью, когда Цзян Чэн, через силу сев правильно, допивает всё из чаши. На следующий день всё продолжается, как было вчера: адепты тихи и встревожены, мелкие заглядывают ему в глаза, в лицо, но никто трогать не пытается, делают, что сказано, и даже орать не приходится. — Глава Цзян, — говорит на следующий день управляющий Фа, — господин Вэй и господин Лань… крайне настойчиво просят разрешение на посещение Пристани Лотоса. — Отказать, — отрезает Цзян Чэн, изучая табели учеников, начертанные на бамбуковых дощечках. — У нас что с адептами четырнадцати лет? Резкий скачок. Управляющий Фа молчит. Он должен знать о всем, что происходит в Пристани Лотоса, и он достаточно честен, чтобы в моменты неосведомленности, честно признать свое незнание. Но. Управляющий Фа молчит. Цзян Чэн знает, что это значит. Ответ ему не понравится. — Адепты, — говорит он, — что ходили со мной и… представителями ордена Гусу Лань… им было по четырнадцать?.. — Да, — тихо отвечает управляющий Фа. — Они… они говорят, что господин Вэй каждому из них нашел совет и похвалил. В руках Цзян Чэна с треском ломаются бамбуковые дощечки. Вся ладонь в щепках, острые, они впились всюду, куда смогли. Цзян Чэн выдергивает одну, и кровь капает на стол. — Разве… — голос подводит. — Разве я даю… разве этот орден… разве этого недостаточно?.. Почему им непременно нужен Вэй Усянь? «…мне…» Не нужен!.. Цзян Чэну он не нужен!.. И Лань Ванцзи не нужен! И забота их не нужна, не нужна их нежность, не нужны их попытки увидеться вновь, хотя сами ушли… да, он вспылил, наорал, но его тоже можно было понять?! Они не нужны ему. Не нужны. — Глава Цзян, — встревоженно зовет управляющий. — Прошу, не трогайте сами. Вам нужно к целителю. — С такой пустяковиной? — хмыкает Цзян Чэн. — Да во время войны… — Но вы не на войне!.. — это первый раз, когда управляющий Фа его перебивает. — Война закончилась семнадцать лет назад. Я… я прошу вас. Цзян Чэн выдыхает, а потом говорит: — Да. Война закончилась семнадцать лет назад. Вы правы. Я сейчас же отправлюсь к целителю. Он смеется самому себе, тому, как же он глуп… как ужасен. Управляющий Фа не мешает и не останавливает. Цзян Чэн думает, что этот человек видит его насквозь и прекрасно понимает, насколько на самом деле его глава слаб… и силен чужой силой, украденной, подаренной, отданной, чтобы орден Юньмэн Цзян жил, потому что сам Цзян Чэн бы не справился. Он даже учеников не может сам нормально обучить — всем им нужен Вэй Усянь, чтобы стать сильнее, умнее, способнее. Цзян Чэну нужен. Цзян Чэну очень нужен. Но у Вэй Усяня есть новый орден, есть новый дом, а в Пристань Лотоса он прибыл только спустя два года после воскрешения!.. Два года!.. Появился — яркий, сияющий смехом, светом золотого ядра и любовью к Лань Ванцзи, притащил с собой подростков, которых обычно из Облачных Глубин не отпускают, возился с ними, шутил и смеялся, потом, на ухо почти, шепнул, что тут есть две девочки. «Мы тут все нарушаем правила, Цзян Чэн. И это Лань Чжань предложил!.. Представляешь?» Цзян Чэн тогда понимает, что ничего не вернуть, ничего не поменять, что Вэй Усянь нашел себе дом. Новый. И Вэй Усянь не вернется, не попросится обратно, не придет, так, словно между делом, не останется, не узнает, что у Зеленого Пруда так и стоит его мастерская, надежно укутанная чарами и талисманами. — Глава Цзян!.. Вы поранились. Детский голос вырывает из мыслей. Цзян Чэн столбом встает. Чтобы дойти до целительских павильонов, нужно пройти через тренировочное поле. Пристань Перестраивалась, но целителей никто не трогал, и это — добраться раненным до места, где исцелят — въелось в само нутро. Цзян Чэн и шел, не особо отмечая, что вокруг… и кто… кто вокруг. А вокруг были дети. Маленькие. — Глава Цзян!.. — смотрит на него девочка лет шести-семи, и в глазах ее уже собираются слезы. — Я… — выдыхает Цзян Чэн. — Я поранился. — Вас надо спасти!.. — категорично сообщает ребенок. Она в этот миг так похожа на Цзинь Лина, почему-то, что Цзян Чэн сдается, позволяет ухватить себя за рукав и тянуть в сторону целителей, не говорит, что сам справится, что сам себя спасет, исцелит и излечит — просто не может сказать ей этого. — Вас обязательно надо спасти, глава Цзян, — тараторит девочка. — Как мы без вас, глава Цзян?.. — Тише, — фыркает Цзян Чэн. Девочка вдруг останавливается, оборачивается на него и говорит твердо: — Мертвее. Вы. Вы меня год назад спасли. У нее по щекам бегут слезы, и Цзян Чэн понимает — да, спас, скорей всего, на ночной охоте, но не помнит этого абсолютно. Скорей всего, это была просто очередная ночная охота. Он не помнит. Не знает. — Глава Цзян, — всхлипывает девочка, — можно вас спасти?.. Цзян Чэн выдыхает — слез ему еще тут не хватает. Самому бы не разреветься. Но на корточки присаживается, говорит: — Ты меня не спасешь. Я сам себя спасу. Я же глава Цзян. Я смогу сам себя спасти. Он сам себе не верит. Девочка, впрочем, еще маленькая, она еще не знает, что все лгут, лгут всегда и во всем, а потому правда — ценится больше. — Ладно, — вздыхает малышка. — Но можно еще вас будет кто-то спасать?.. Кто-то сильный?.. Цзян Чэн прекрасно помнит а-Лина в этом возрасте, потому снисходительно говорит: — Можно. И позволяет всё же отвести себя к целителям. Как же глупо, а?.. Все уже, наверное, поняли, насколько он слаб, насколько не справляется. Но он пытается. Пытается. И он справится. — Глава Цзян, — зовет целитель Пэнг напряженным голосом. — Я… я слышу странное в вашем пульсе. Скажите, вы не взаимодействовали с проклятыми предметами?.. Взаимодействовал. Сам схватился, не позволив Вэй Усяню. А сейчас слушает целителя — внимательно слушает, понимая, что даже в проклятье своем, которое могло стать даром… даже в этом он облажался, оказался недостаточно хорош, не подошел, не смог, но не очень-то и…! Очень. Хотелось. Цзян Чэн уходит в свои покои, начинает собираться на ночную охоту, потому что он привык убивать, привык так вымещать свою боль, привык… но в дверь стучат. — Глава Цзян, — говорит давешняя девочка, за спиной которой стоит главная кухарка с подносом, — когда поранился, надо вкусненького. И протягивает тунхулу. — И покушать, — соглашается главная кухарка. — Мы тут собрали немного. Вы уж не откажите, глава Цзян. Он может накричать на них. Может прогнать. И прогоняет, но не так, как хотел — не с ссорой и злостью, не с гневом, не с яростью!.. …чай, который принесла кухарка, опять дурно заварен и чуть горчит, но сладости это скрывают… На охоту Цзян Чэн уйти не успевает просто, он едва чай допивает, когда прибывает гонец от Верховного Заклинателя. — Глава Не, вероятно, просто опять чего-то не знает, — пытается успокоить управляющий Фа. Цзян Чэн спешно меняет одежды на боевые, потому что в последний раз, когда Не Хуайсан всех созвал, им пришлось останавливать искаженного божественного дракона, значит, придется сражаться… много сражаться. Ладонь коротко ложится на живот, но… какая разница уже? Целитель всё сказал, обо всем предупредил, еще и попенял, что Цзян Чэн был так неблагоразумен в заботе о себе. Сам виноват. Сам не справился. И какая разница — когда, если это всё равно случится?.. А к шраму на животе — еще один добавится, вот и всё. Цзян Чэн выбирает пять надежных адептов, один из которых быстр и юн и может легко отправиться за подмогой, встает на меч и отправляется в Нечистую Юдоль. Лету тут — полтора дня, встречающих, чтобы направить прямо к месту, нет, значит, всё может быть не так уж и плохо. Цзян Чэна встречает во дворе лично Не Хуайсан, он ахает, закрывает веер, бросается, испуганно округлив глаза, но его притворству верить уже не получается. — Вот же, — бормочет Не Хуайсан, — вот кого предупредить забыл. У меня тут… ничего опасного. Вэй-сюн будет крайне зол. — И как к этому причастен Вэй Усянь? — хмыкает Цзян Чэн. — Это он что-то натворил?! — Да нет, нет же!.. — быстро тараторит Не Хуайсан. — У нас тут ничего страшного, просто два главы почти сцепились за спорные территории… и мне не нужна еще одна война всех против всех. Но надо было предупредить, что это — переговоры, не война, а вы так быстро прилетели, глава Цзян, мне так неловко вас тревожить. Я прикажу подготовить комнаты, где вы отдохнете. Цзян Чэн сначала хочет отказаться, выдать отповедь… но неподалеку приземляется Лань Ванцзи, держа в объятьях своих Вэй Усяня. — А-Чэн!.. — кричит этот… этот. — Покажите мне комнаты, глава Не, и не подпускайте ко мне этих двоих, — мрачно приказывает Цзян Чэн. Он не может видеть ни Вэй Усяня, ни Лань Ванцзи. Не сейчас, не тогда, когда он узнал, что… что не справился. Что потерял, даже не обретя. — Я прикажу подать в ваши покои чудный чай, глава Цзян, — щебечет Не Хуайсан, одновременно показывая Вэй Усяняю веером какие-то жесты. — Он как раз подойдет после дальних перелетов. Цзян Чэн не спорит с ним, потому что видит, как сдерживает себя Вэй Усянь, как отступает он, провожая взглядом, но не позволяя себе приблизиться. Не нужно ему знать, что у тех часов в пещере проклятой богини были последствия. Цзян Чэн не скажет, сам переживет, сам отгорюет, сам повинится перед предками. Если Вэй Усянь узнает… он расстроится. И еще больше разочаруется в Цзян Чэне. Лань Ванцзи, конечно, тоже причастен, но может ли он расстроиться вообще?.. Этот человек его ненавидел годами, не поменяло же это то, что они были едины телами?.. Конечно, в тот момент Лань Ванцзи был до внезапного ласков и нежен, но это же… это ничего не меняет. Какие глупые мысли, а?.. Цзян Чэн устраивается на ночь, зная, что утром придется весь Совет сидеть под внимательным взглядом Вэй Усяня, но он не позволит ему приблизиться, не позволит узнать. «Простите, но тут ничего не сделать, глава Цзян. Я могу позвать другого целителя. Единственное — нам придется ждать, потому что никто в Пристани Лотоса не согласится оборвать жизнь Цзяна… пусть и ущербного.» — Глава Цзян?.. Глава Цзян, вам нехорошо?.. Глава Яо бесцеремонен — как и всегда. Но его — удивительно! — не интересует спор двух довольно крупных орденов, которые сцепились из-за клочка земли, где — возможно — есть залежи серебряной руды. — Задумался, — качает головой Цзян Чэн, — какие глупости приводят к войнам. Семнадцать лет назад главы кланов и орденов сцеплялись за плодородную почву, на которой можно посадить рис, чтобы прокормить людей, а сейчас… сейчас всем интересней серебро. — Времена меняются, глава Цзян!.. — довольно жестко обрывает глава Ван. — Но вам-то откуда знать? Для вас — всё так же, как на войне, да? Цзян Чэн выдыхает сердито, опирается на стол, но голову кружит, рядом возмущенно выкрикивает Цзинь Лин: — Ты!.. Ты вообще слышишь себя? Цзинь Лин прибыл незадолго до всего этого балагана — раньше просто не успевал, да и не торопился особо. Видимо, его Не Хуайсан предупредить не забыл. — Глава Цзян, вы сейчас упадете, — говорит глава Яо. — Вы… — Да гули всех побери!.. — сообщает Вэй Усянь, до того сидящий рядом с мужем за спиной Лань Цижэня. — Как же я не люблю политику! Он встает решительно и направляется к Цзян Чэну. Тот выставляет перед собой Цзыдянь раньше, чем понимает, что делает, цедит: — Не подходи. Вэй Усянь останавливается на миг, хмыкает, уточняет: — Хочешь проверить, ударит ли меня твой кнут?.. Вроде, проходили уже. Бьет. Бьет сильно. Что еще хочешь знать? Я всё равно подойду и проверю — как ты. И ты, и я это знаем. Что еще, Цзян Чэн? Мне отвлечь тебя, как ребенка, чтобы проверить, что с тобой не так?! — Я знаю, что со мной не так, — цедит Цзян Чэн. — Тебе-то зачем? У Вэй Усяня лицо становится странным, он хмурится, уточняет: — А мне незачем?.. Тем более, если уж ты знаешь. — А тебе не плевать?! — почти шипит Цзян Чэн. — Возвращайся к своему Ханьгуан-цзюню, живи в своих Облачных Глубинах, учи детей Гусу Лань, а не…! Он затыкается, потому что звучит как обиженный ребенок, но ничего не может с этим поделать. Цзян Чэн так долго зарабатывал свою репутацию, и теперь при всех… при всех показал, что он — всё еще глупый обиженный ребенок, который не может простить, что ему предпочли кого-то другого, что те, кого он любит, всегда — всегда, всегда, всегда! — это делали!.. Хочется сбежать, но это — самое ужасное, что он может сейчас сделать. — Дядя, позволь Вэй Усяню помочь!.. — требует Цзинь Лин. — Это всё из-за той ночной охоты. Мне докладывали, что вы нарвались на проклятую богиню. Дядя… — Хорошо!.. — прикрикивает Цзян Чэн. — Хорошо. Он прячет Цзыдянь и мрачно смотрит на Вэй Усяня. Тот подходит осторожно, но уверенно — как к дикому животному, как к дворовому коту, который привык ото всех только пинки получать — и садится рядом с Цзян Чэном, уверенно берет его за запястье… и выдыхает: — Ну серьезно? Зачем тебе на мирной встрече боевые наручи?.. — Мирные встречи бывают разными, — ворчит Цзян Чэн, пока Вэй Усянь уверенно расслабляет шнуры и крепления. — Как будто сам так не делал. — Делал, — даже не спорит Вэй Усянь, — и сейчас делаю, если знаю, что буду один против всего мира. Они встречаются взглядами. Цзян Чэн отводит глаза первым. — Ага, — говорит Вэй Усянь, добравшись до его запястья. — Вот как же… Он свистит коротко, и Лань Ванцзи уточняет невозмутимо: — Ты уверен?.. Вэй Усянь отпускает запястье Цзян Чэна, роется в своем рукаве, а вместе с тем насвистывает — громко и радостно. Лань Цижэнь вздыхает и говорит: — Хорошо-хорошо. Я понял. Оба отправляетесь послами в Пристань Лотоса. Всё равно не удержать же вас будет. Только перестаньте при всех делиться своей… радостью. Ванцзи!.. А ты не улыбайся. Ни один из Ланей на моей памяти еще такого не творил!.. Даже из-за проклятья. — Дядя рад, — невозмутимо говорит Лань Ванцзи. — Ванцзи тоже рад. Вэй Ин рад. Цзян… Ваньинь… не рад?.. Цзян Чэн смеется, и смех выходит истеричным, но он же всё же прикрикивает: — Да чему радоваться?! Чему вы все тут радуетесь?! Новой будущей смерти?! Вэй Усянь замирает, и лицо его становится растерянным. Он выдыхает с трудом и спрашивает: — Ты… ты хочешь… оборвать это?.. В его лице — неверие и надежда, что он ошибся, он не хочет верить, не хочет думать, что Цзян Чэн может… а Цзян Чэн не может, но выбора-то нет, о чем он и говорит: — Целитель говорит, что это долго не продлится. Слишком… слишком быстро бьется. Вот-вот остановится. Вот-вот… Вэй Усянь смаргивает, хмурится, перестает в рукаве рыться, проверяет пульс Цзян Чэна снова, и пальцы у него — горячие до одури, приятные, они очень хорошо ощущаются на коже Цзян Чэна — он помнит. А у Лань Ванцзи пальцы прохладные, но касаниями всё равно обжигают. — Вэй Ин? — зовет Лань Ванцзи, и Цзян Чэн бросает на него взгляд, потому что в голосе этого самого невозмутимого человека слышна… тревога?.. А еще Цзян Чэн понимает, что все в зале на них пялятся, мрачно зыркает на всех в ответ. Вэй Усянь же добирается до его шеи, считает пульс там, потом вообще на живот ладонь кладет, хмурится, начинает пояс развязывать, и приходится его по руками стукнуть. — Ты вообще стыд потерял? — шипит Цзян Чэн. — Да нет, вроде, — хмыкает Вэй Усянь, — а вот в Пристани Лотоса точно не достает нормальных целителей. Когда два одновременно и слабо — можно спутать, конечно, но я-то слышу. Два. Не одно быстро, а два — нормально. Понимаешь? А-Чэн? Мне прямо сказать?.. Цзян Чэн сидит, головой мотает, в ушах, кажется, звенит, потому он не слышит, что говорят вокруг, а Вэй Усянь таки достает из рукава склянку и вливает в не особо сопротивляющегося Цзян Чэна отвар. — Целителей мы из Облачных Глубин одолжим, — журчит Вэй Усянь довольно, прячет склянку и уже локву протягивает, — а может и сманим. В Юньмэне много хорошеньких дев… и не только дев. Кушай локву, а-Чэн, кушай-кушай, а то отвар горький. — Как чай, — отчего-то говорит Цзян Чэн. — Ага, значит, кухарки меня еще любят!.. — белозубо улыбается Вэй Усянь. — Молодцы какие!.. Чаями тебя укрепляющими поили. Надо будет поблагодарить этих почтенных женщин. Что ты на меня так смотришь, а-Чэн?.. Они о тебе заботятся, я о тебе забочусь. Мы нашли друг друга!.. Цзян Чэн швыряет в Вэй Усяня локву, но тот не обижается, а убирает ее на стол, направленную на оплеуху руку перехватывает, начинает довольно наруч на место прилаживать и затягивать как следует. — А… — напоминает о существовании прочего мира глава Яо. — А что произошло?.. — Коварный Старейшина Илина взял себе второго мужа, — сообщает Вэй Усянь. — Второй муж его попытается убить, но это ничего, вот переедем мы с Лань Чжанем в Пристань Лотоса, пусть убивает. У него рука не поднимется — при детях-то. — Ты чего несешь?! — возмущается Цзинь Лин. — Сам говорил, что дядя Цзян не в твоем вкусе. — А-Лин, — добро отзывается Вэй Усянь. — Вкусы могут меняться. И… надеюсь, что ты будешь рад кузенам. А-Чэн, я с наручем закончил. Хочешь локву? У меня в рукаве еще есть. Или чего еще хочешь?.. — Чтобы ты заткнулся и перестал меня позорить, — шипит на него Цзян Чэн. Но не отталкивает, не кричит, в драку уже не лезет, потому что точно и твердо понимает, что прибьет этого целителя-недоучку!.. Или хотя бы выпорет!.. А если он не только ему такое выдал, но и еще кому? А если кто от этого лишился дорогой и ожидаемой жизни? — А откуда кузены-то? — уточняет глава Яо. — Потому что, — наставительно обрывает всех Лань Цижэнь, — не надо хвататься за что попало в месте, посвященном проклятой богине плодородия. — Я не знал, что она плодородие восхваляет, — огрызается Цзян Чэн. Вэй Усянь смотрит на него с таким теплом, что становится неловко, а потому против воли примерно выходит сказать: — А если ты… ты только из-за этого, тогда… не смей!.. — Глава Цзян, — всё так же наставительно говорит Лань Цижэнь, — мой племянник Лань Сычжуя на свое место два года натаскивает, Вэй Усянь два года рвется в Юньмэн при любой возможности, и год точно мне сообщено, что они всё равно уедут. Так что. Рад за вас. Троих. На свадьбу можете не звать. Итак, мы остановились на том, что вероятные залежи руды были обнаружены во время совместной ночной охоты. Цзян Чэн делает то, что не должен делать, но больше он просто не выдержит. Он сбегает. В коридоре его нагоняют Вэй Усянь и Лань Ванцзи. — Я сам могу на мече летать, просто мне обниматься в полете нравится, — говорит Вэй Усянь, — так что в Пристань Лотоса тебя понесет Лань Чжань. А я — на Суйбяне. И тот рудник, если что, твоих земель не касается никак. — Цзян Ваньинь позволит? — уточняет Лань Ванцзи. — А я могу не позволить? — сердито ворчит Цзян Чэн. — Конечно!.. — соглашается Вэй Усянь. — Можешь не позволять, прогонять, не пускать, злиться, драться, да только ты же меня знаешь — я не отстану. А Лань Чжань, скажу тебе, меня упрямей втрое. Так что… можешь не позволять, а-Чэн. Но мы будем рядом. Цзян Чэн останавливается. Внутри что-то… ломается. Рушится. Безвозвратно. — Наши комнаты рядом, — сообщает Вэй Усянь. И они утягивают Цзян Чэна в свое логово. Он не пытается сопротивляться, потому что не может — просто не видит, куда от них скрыться, потом и вовсе сидит в руках Вэй Усяня, мочит ему одежды на плече, чувствует уверенные касания к спине и волосам, пока Лань Ванцзи мягко вынимает все заколки и шпильки из волос Цзян Чэна и начинает мягко массировать кожу головы. — Вот и хорошо, — мягко говорит Вэй Усянь, — вот и славно. Вот и оставайся в наших руках. Мы о тебе позаботимся, Чэн-Чэн. Просто пусти нас, просто позволь нам. — Позволил уже, — всхлипывает Цзян Чэн, — и теперь незамужний и брюхатый. — С этим мы быстро разберемся, — клянется Вэй Усянь. — Ты д-даже до сих пор со с-своей мастерской разоб-браться не можешь!.. — не соглашается Цзян Чэн. — Пятнадцать лет стоит. Вэй Усянь каменеет весь, отстраняется, смотрит в лицо Цзян Чэна, а потом просто целует. Просто. И хорошо. Лань Ванцзи сообщает: — Для этого есть я. Я разберусь. — Да, — выдыхает в губы Цзян Чэна Вэй Усянь. — Для этого у нас есть Лань Чжань. А то мы с тобой, Чэн-Чэн, такие… глупые, да?.. Цзян Чэн с ним не спорит. И засыпает в их руках. А через два дня узнает, что каким-то странным образом слухи до Пристани Лотоса добираются раньше его самого. Целитель Пэнг, например, сбегает еще до их возвращения, а управляющий Фа невозмутимо сообщает: — Глава Цзян, я поменял в ваших покоях кровать. Теперь она… шире. Пятеро поместятся. Цзян Чэн смотрит на него как на предателя, но Вэй Усянь только смеется и, мягко ухватив за запястье без привычных наручей, тянет его смотреть на кровать, и хочется и ворчать, и смотреть, и даже смеяться, наверное. Пальцы Вэй Усяня горячие. За спиной по пятам невозмутимо и надежно идет Лань Ванцзи. Он дома. Они дома. В Пристани Лотоса. В безопасности. И Цзян Чэн позволяет себе просто пойти и посмотреть на кровать.