сезон опадения

Его разум трескается на части. Казуха ломается, и Хэйзо каждой частичкой себя ощущает эту метаморфозу, пытается залечить, прижимаясь пальцами к тёплой груди. Там, за кроной рёбер, гарцует бурлящее искренностью сердце – и запускается механизм безумия. Неуёмно. Прытко. Тем и страшно. Контроль есть иллюзия; Хэйзо накрывает раскрасневшиеся скулы ладонями и гладит утешающе каждым большим пальцем, ощущая при прикосновении дрожь в губах так отчётливо, что собственное тело закатывается тремором: страшно до исступления и наперекор же благостно. Их лес – крепость из ясеня, каштана и клёна, их лес – похоронная тропа, но блуждающая в замшелом Нигде. Хэйзо роняет слезу, потому что Казуха дробит ему рога. Пригреть лису на груди – воззвать к пагубе тихо, отмеряя тон и путая следы, однако знать, что рано или поздно она вонзится в шею. И тогда будет смерть. Хэйзо всегда знал, что ему воздастся, и всё равно выводил на тонких запястьях иероглифы имени, проглатывал их вместе с листьями и запускал под ритм сердцебиения, глубже и до звёзд в глазах. Казуху он нашёл под дождём – и тот бежал два дня практически без продыху, устал и был бел, точно луна. Привязанность оплетала позвонки, пока росла внутри неугомонно, Хэйзо – цвёл под лучами чужой улыбки, и цветы – метафорически – его – магнолия, зверобой, глоксиния и лаванда* – выхаживались с нежностью, которую он ощущал, всматриваясь в мирно спящее лицо. Казуха был лисой, Хэйзо – оленем; их содружество пригревалось в хижине неправильно, горчило во рту, но Хэйзо забывал, потому что Казуха становился ему миром. Миром за пределами леса и миром, закутанным в тёплый пух.

***

– Лепестки ворожат - мельтешит и мерцает храм, – декламирует Казуха, пока петляет губами по тропкам лица, ища цель – полураскрытые улыбающиеся губы Хэйзо, – сквозь ветви сакуры*. Он их находит и целует бережно, затягивает на подольше. Казуха любит поцелуи, в особенности мучительно долгие, чтобы до нехватки дыхания, в идеале – до тяжести в груди, как будто бы там разросся целый сад. Хэйзо рефлекторно хватается за рукава его хаори пальцами-крючками, уже готовый биться, и клематис на его рогах покачивается в тревоге остроцветными бутонами. Беги. Казуха отпускает его; каждый раз, казалось, насыщаясь его страхом больше положенного – Хэйзо в состоянии гипоксии почти видит лисий оскал и кровь, стекающую по губам, что его целовали, – Казуха венчает свою охоту робким касанием в лоб и роняет ладони на колени. Не сегодня. Игра с огнём. Вопрос: как долго можно продержаться на острие зубов?

***

– Ты хочешь здесь жить – вечность? Сквозь стволы дубов давно пробились лишайники. Под ногами у Хэйзо – звезда из растянутой поросли, золотятся цветы. Он болтает ногой, сидя на ветви дуба, и млеет, зевает во весь рот. – Не всем ценны скитания. – Странствия, – поправляет Казуха и смеётся. – Ты размениваешь связь на нагретые камни, причём буквально, – в его конструкциях, возведённых на приземлении, нет места разнице понятий. Казуха – бродячая лиса, и хаори у него в заплатках, а ещё он планирует уйти. – Но я хочу тебя понять. – Я никакими словами не объясню тебе, что значит моя свобода, и всё же я хотел бы забрать тебя с собой. Хэйзо взбирается на ветку обеими ногами и спиной прилипает к шершавому стволу. Думает, вспоминает: этот лес его дом с молодых зубов, он сам пропитался его свежим запахом и пропустил через себя корни; Казуха сюда пришёл, разворошил Хэйзо душу и перевернул привычки – так, чтобы захотелось последовать. Сейчас, близ периода сбрасывания рогов, Хэйзо особенно чётко ощущает желание новшества. Клематис, опутавший его головные ветви, печально начинает поникать. – А почему ты не хочешь к людям? Люди – они живут близко. Не менее раза и не более двух в семидневье Хэйзо слышит голоса. Раз в месяц стабильно один голос теряется, а два, потом и примерно с десяток, его зовут, ищут. Во имя ками, лишь бы не перевернули лес. Хэйзо выводит их, являясь в животном облике, но в качестве аванса припугивает, порой дразнит и не торопится, ступая по горячим следам испуга и потерянности. На лице Казухи каждый раз при упоминании людей вздрагивает тень – или это лишь ветер колышет листву? – Люблю наблюдать за ними со стороны. Среди людей Хэйзо нравится. Он находит их интересными – от кончиков их слов, уроненных случайно, до взглядов и жестов; люди сложны в своей природе, и Хэйзо знает, что он – в большей степени такой же. Казуха однажды сказал, что полузвериное начало его не упрощает, не низводит до бездушного и совершенно точно не разделяет. Однако сам Казуха предпочитает людей любить на расстоянии – и шкерится в лесах молчаливой легендой о прямоходячем звере, которого видят на окраине. Хэйзо хотел бы с людьми жить. – И ещё ты просто, – он отколупал от коры кусочек, – не человек. – Ты тоже. Как бы ни хотел этого. Грустная улыбка подобна разрезу ножом. Клематисовы стебельки и листья щекочут невесело уши. – А что делает человека – человеком, как думаешь? Я размышлял об этом, хотел бы послушать твоё мнение. Казуха молчит несколько минут. Дубовая крона шевелится. Вопрос фундаментальный, сродни теме смысла жизни и её начала, а потому сложен так, что ветвится, упирается в нюансы и стопорит. Казуха носит подле имени фамилию, обозначен Каэдэхарой – некий отголосок родословной. То сближает его с человечеством. – Самоконтроль.

***

Хэйзо наблюдает за тем, как в Казухе надрескивается человечность в их самый первый ноябрь. Совершенно растерянный и повязанный, он смотрит на себя как со стороны: полураздетый, с голыми плечами, по которым мешаются пятна и родинки, и онемевший до каждой частицы нутра. Казуха касается его бережно – так трогают только страницы стихотворений и крылья бабочек. Хэйзо осознаёт: тот боится себя, кое-как пытается уравновешивать манию и вменяемость. Хэйзо ровно так же боится его – но проминается под ладонями, в ответ надрывая на хаори чужом одну из заплаток. Цветы на рогах падают; Казуха сдирает с них бархат, и он свисает вместе с увядающими листьями вниз. Кровь пачкает костную ткань – вытекает из бархатистого покрова. Жуткое зрелище, если не знать, что подразумевает. Руки Казухи хватаются за его рога, стискивают, и с губ срывается утробный рык. – Люблю, – всё, что удаётся сказать, – до одурения. До одурения – это так сильно, что Хэйзо на физическом уровне ощущает, ведь в свои ладони, в свои пальцы Казуха вкладывает столько, столько сил, что рога под напором шумно трескаются, куски сминаются в редкую труху, ломти падают на татами со стуком. Его беспокоит происходящее; в самом-то деле, пора признать: внутри черепной коробки Казухи нечто заводит свой адовый механизм, и глаза страшно темнеют, улыбка гниёт, уже не отражая его горячую любовь. – Мне хочется тебя всего, – тон тяжелеет; Казуха приласкивает щёку ладонью, чиркает когтем кожу до тупой боли и продавленной полосочки. В его глазах голод напополам с самой искренним чувством. – Без остатка… – Почему? Только и спрашивает – шепчет. Хэйзо впервые так яростно проклинает то, чья кровь в нём течёт, и кроет злословием свои ослабевшие ноги. – Потому что люблю – сил моих нет, – и гаснет здравомыслие в зрачках. Нет сил, нет. Хэйзо лбом стукается ему об грудь, рога его скрипят, обломки, уроненные Казухой, выглядят ужасающе похожими на обглоданные и перегрызенные клыками кости, и наконец-то становится по-настоящему больно – так резко, что в нервную систему как мириады игл вонзаются. Красота есть ужас; вся красота Казухи схлопывается в одну точку потери контроля и обретённого безумия, быть может, даже схлопывалась, – только понять было сложным за завесой самого слепого обожания. Чувства туманят холодный разум, и Хэйзо убеждается, что эмоции его отупляют; убеждается, что потеря способности критично мыслить для него – невыразимо фатальная ошибка. – Потерпи немного, ладно? – Казуха лицо ему повыше поднимает, чтобы зацеловать. Губы у Казухи с капельками крови и мажут они её по переносице, как краской. Сам Хэйзо осязает, как своя кровь с задетых – зубами хищника над ним – живых тканей стекает струйкой по лицу. Казуха сломал ему рога. Казуха задел за живое – физически, продолжает делать это, хотя почти клялся в обратном только позавчера, и вдруг в мозгах Хэйзо наконец-то просыпается сопротивление. Рывок. – Стой, хватит, – в грудь толчок, грубый голос. – Это пугает. Прежде чем Казуха сообразит и скажет, Хэйзо выпутывается из его объятий, напоминающих уже хватку, какой волки приминают ягнят. Сердце колотится. Казуха любит недостачу воздуха, любит укусы и любит ближе, кожа к коже разгорячённой – но любит безопасно, не желая Хэйзо причинять и толику лишней боли. Хэйзо это знает, хочет верить и в подобии мантры повторяет бубнежом, на грани надрывной мольбы. Он чувствует чужака и его шёпот в своей голове. Обломки хрустят подобно смятым костям под ступнями. Казуха скребётся когтями. Молчание. Только шорохи, скрипы, шаги – отовсюду. За окном ноябрь вдруг начинает накрапывать рыданиями. Клематис на рогах Хэйзо совсем скоро тоже должен умереть – а потом бы вырос новый. Немая сцена борьбы освещена свечкой; желание быть поглощённым красотой – исконно человеческое, в некоторой степени на уровне рефлексов, а в бо́льшей – разума. Только человек может возжелать полноценного слияния. В них сталкивается животное и людское. Когда Казуха перегрызает Хэйзо трахею, то ливень уже хлещет во всю.

×××

Крови натекает целое море; кровь пузырится, кажется, даже кипит, в то время как Хэйзо некрасиво булькает в ней, задыхается-захлёбывается, пока Казуха гладит ему разорванное горло. Разум пуст; голод пробирает даже глубже, чем вдавливается в клетки, и нет ничего, кроме голода – и не менее голодной преданности. Казуха целует бледное лицо – алые кляксы на губах напоминают сок брусники, можно напиться вдоволь. Так красиво, что вдобавок и умереть можно – от того, как раскинулся, подобно кроне клёна, перед ним Хэйзо. Кто угодно любой бы посмеялся с того, как у него не вышло уйти, однако Казуха не такой, поэтому он возится с завязками на его поясе медленно, боясь когтями повредить кожные покровы. Здесь и сейчас вершится таинство, после которого мир перестанет существовать обязательно. Дробь дождя служит вступлением реквиема, свидетельствуют сегодняшнему вечеру хлещущие по стеклу ветви, и Казуха чувствует, как утекает вместе с ручьём крови из Хэйзо жизнь. Он распахивает ему рёбра, потом и брюшину. Кровь, кровь, кровь – повсюду кровь скользит в углы и грозится заполнить комнату. Казуха зубами вырывает из Хэйзо кусок горячей плоти; наверное, это очень больно. Хочется умыться этой бордовой жижей, хочется вытянуть каждое нервное соединение из тела и съесть, и Казуха смакует родное тёплое мясо, а запивает кровью, как вином. Внутри него что-то отзывается; чувство, будто в грудной клетке скребётся осознание своего преступления. Правильным должно быть хвататься в ужасе за глотку и рвать себя изнутри. Но они только бросает взгляд на зеркало, а там – хвостатое существо, облитое венозным багрянцем, и взгляд затуманен жестокостью. Хищничество – проклятие. Человечность в Казухе увядает подобно клематису на рогах Хэйзо. Он наступает на грубо хрустящие обломки рогов, и листва с бутонами мнётся под влажными, липкими стопами. Рука, что всего несколько часов назад поправляла ему волосы, отрывается с удивительной лёгкостью от предплечья, за ней тянется влажная нитка крови. Всё для того, чтоб вскоре сгрызть от запястья, следом – прижаться виском, слипшимися прядями. Кожа едва-едва тёплая, при том нежность в ней осталась бы даже до самого гниения. Он пережевывает рыхлый шмоток лёгких и облизывает губы. Лопает клыками глазное яблоко – сладко, едва отличимы от настоящих. Заталкивает в глотку двумя пальцами рваный кусок сердца – вот оно, самый главный из всех органов, которые могут быть внутри, и Казуха искренне желает съесть его полностью с оговоркой на растягивание удовольствия на пару дней. Так Хэйзо станет неотъемлемой его частью. Мясо сырое – и это несколько гадко, и всё же аппетит превышает фоновое отвращение. – Люблю – до смерти, – улыбка плотоядного. На рассвете от Хэйзо останутся только крошка из рогов, ровно сложенные в неком порядке и обглоданные дочиста кости. Казуха уснёт на ветви дуба в могильном спокойствии леса. – Скоро мы отправимся на юг. А завтра он не захочет жить.