Самайн

…Дыши, говорит он. Дыши, Майкл. Ты мне нужен. Майкл втягивает воздух — почти против своей воли. Он хочет отключиться, уйти в черноту, но не может. Ему не дают, удерживают здесь, по эту сторону, приводят в чувство. Перед глазами пляшет золотое пламя. Горячий шепот возле самого уха: ты мог уехать, но вернулся ко мне, в болота и вереск. Значит, ты этого хотел? Вокруг разливается запах — острый, густой, глубокий. Так пахнут прелые листья, если зарыться в них лицом. Так пахнет земля в лесу, так пахнет кожа в паху у Джеймса… Майкл открывает рот, чтобы закричать, но крик его впитывается в шерсть, и та заглушает любые звуки, как осенняя листва заглушает шаги охотника. Так пахнет смерть. *** Узкое шоссе бежит на север, к вересковым пустошам и речным долинам Норт-Йорк-Мурс. По обе стороны дороги встает прозрачный, пронизанный октябрьским солнцем лес. С полей тянет дымом. До Уитби Майкл добирается перед самым закатом. Останавливается в небольшой гостинице на окраине, перестроенной из старинного коттеджа под названием Уайт-хаус. Комната на втором этаже, зарезервированная в последний момент, оказывается вполне уютной. Из окон открывается вид на стоянку и поле для гольфа, далекие утесы и море. Ветер морщит воду, выворачивает волны наизнанку. Побережье тонет в серебристых сумерках. Тишина такая плотная, что у него кружится голова. Мне нужен от тебя совсем другой образ, сказала ему Морин пару дней назад. Я знаю, ты можешь. И... извини за прямоту, конечно, но дай мне еще больше тела. Больше костей, и жил, и мышц, понимаешь? Майкл знал, что она права. Он не дорабатывал. Не мог раскрыть своего персонажа, не выкладывался на все сто, не терял вес с той скоростью, которая была нужна для картинки. Поэтому предложение взять перерыв от съемок принял покорно и без возражений. К тому же уехать на время из Лондона — дождливого, толкучего, скверно отапливаемого — казалось неплохой идеей. Проветри голову, добавила Морин. Съезди куда-нибудь, посмотри на воду, помедитируй над сценарием. Вернешься к работе через неделю, а мы пока отснимем те сцены, в которых тебя уже нет. Направление и цель выбрал наугад. Крошечный городок Уитби, зажатый между морем и лесом, далеко на севере — больше шести часов на машине. Россыпь черепичных крыш по обе стороны реки, узкие улочки, самшитовые изгороди и поздние октябрьские розы. Глушь, но, если верить туристическим сайтам, глушь сказочная. Самое то, чтобы проветрить голову. *** На следующее утро Майкл просыпается в шесть и выходит на пробежку. Берег окутан туманом, встающее из-за горизонта солнце заливает округу золотисто-розовым молоком. Очень холодно — гораздо холоднее, чем в Лондоне, — и дыхание паром вырывается у Майкла изо рта, пока он бежит вдоль моря и обратно. В отеле он заказывает завтрак: сэндвич с индейкой на ржаном хлебе — можно, пожалуйста, без майонеза? — и чашку черного кофе. Поднимается в комнату, принимает душ и достает папку со сценарием. Перечитывает снова и снова, но взгляд скользит по страницам, словно пустая лодка по воде. Пытается представить себя на месте своего персонажа — и не может. Не срастается. Чужая кожа оказывается то ли слишком тесной, то ли наоборот, чрезмерно просторной, и он тонет в ее бесконечных складках, теряется в них. В конце концов он прячет сценарий обратно в рюкзак, одевается и едет к аббатству, останки которого высятся щербатой короной на холме над морем. Ветер, разогнавший туман, принес тучи и дождь, и на развалинах непривычно мало туристов. Каменные стены, изрезанные высокими арками, проступают на фоне серого неба, пестрые камни влажно блестят. Внизу, в ста девяноста девяти ступенях отсюда, шумит неспокойное море, и каменные ладони пирса мягко обнимают устье реки Эск. Майкл осматривает развалины снаружи, потом заходит во внутренний двор аббатства, чтобы спрятаться от дождя, и натыкается взглядом на фигуру в черном плаще с капюшоном, окутанную облаком дыма, — как будто бы сказки о призраках аббатства Уитби никакие не сказки. Он делает шаг вперед, фигура резко оборачивается и оказывается мужчиной в длинном черном дождевике. Плотный, широкоплечий, он на полголовы ниже самого Майкла. На светлом лице выделяется крупный прямой нос, ярко сияют голубые глаза, темная борода с вкраплениями седины отливает рыжиной. Во рту у него сигарета, и густой аромат табака вплетается в запах влажной земли и воды. Мужчина раздвигает губы в улыбке, которая, кажется, задумывалась как смущенная, но вовсе таковой не выглядит. — Вы же никому не скажете, что я тут курил? — Он тушит сигарету о каменную колонну возрастом в четырнадцать веков, аккуратно убирает бычок в карман дождевика. — Вообще-то я бросаю, но сегодня не смог удержаться. Майкл мотает головой. — Понимаю вас прекрасно, — говорит он. — И никому не скажу. Мужчина протягивает руку. — Джеймс. — Майкл. Голос у него низкий, звучный, с шотландским выговором. Рукопожатие крепкое, но бережное. Оно как будто говорит: я могу сдавить тебе ладонь до боли, но не буду — мы же цивилизованные люди. Майклу это неожиданно нравится. — Вы турист? — спрашивает Джеймс. — Да, выбрался на несколько дней из Лондона. А вы? — О, я-то местный, — довольно тянет Джеймс. — Хотя большую часть года живу в Эдинбурге. Но тут у меня семейная усадьба. Или, точнее, ферма. От деда досталась. — Здесь, в Уитби? — Типа того. — Джеймс показывает рукой куда-то на запад. — В лесу, прямо в середке Норт-Йорк-Мурс, неподалеку от церкви Святого Николая. Улыбка у него чертовски обаятельная. — Так что я наполовину шотландец, наполовину местный, — продолжает Джеймс. — Приезжаю иногда в Уитби. Заправиться, продукты купить, в баре посидеть. — Он задирает голову, окидывая взглядом кружево каменных арок. — И развалины эти люблю. Есть в них что-то… — Волшебное, — говорит Майкл. Джеймс смотрит прямо на него. Смотрит серьезно, и на этот раз даже искорки смеха нет в его синих глазах. — Да, волшебное, — соглашается он. Дождь, кажется, стихает, и сквозь высокие сводчатые окна видно, как расцветает на горизонте полоска чистого неба цвета чайной розы. Пора ехать дальше, но Майкл отчего-то медлит. — Посоветуете, куда здесь сходить на ужин? — спрашивает он. — В центре есть ресторан, «У Мэгги». На название не обращайте внимания — там лучшая итальянская кухня в этих краях. Брускетта с лампредотто — пища богов. А какое они подают вино! — Спасибо. Непременно схожу. — И вы не пожалеете, — Джеймс снова раздвигает губы в улыбке. — Ну что ж, приятного отдыха. Может, еще увидимся. Он машет рукой на прощание, разворачивается и уходит в сторону лестницы, сто девяносто девять ступеней которой спускаются отсюда прямо к морю. Майкл провожает его взглядом. *** Утро второго дня солнечное, воздух пахнет солью и соснами. Майкл гуляет вдоль берега — доходит до устья реки, разглядывает маяки в гавани. Лодки лежат на влажном песке, в лужах отражается высокое октябрьское небо без единого облачка. Он покупает в книжном бумажную карту и отмечает на ней достопримечательности, которые кажутся ему интересными. Потом садится в машину и едет на юг вдоль побережья, мимо утесов, овечьих выпасов и старинных городков, выросших на месте рыбацких деревушек. День рассыпается на осколки разных цветов, как стекла в калейдоскопе: синяя гладь воды, ярко-зеленые поля, красная черепица крыш. Майкл останавливается у водопадов Хейберн Уайк и смотрит, как невесомые жемчужные нити, падая со скал, разбиваются о камни пляжа. Затем — ветреный Скарборо, где он больше двух часов бродит по развалинам замка, после чего отогревается чечевичным супом: минимум калорий, максимум белка. И наконец — суровые леса, болота и пустоши национального парка Норт-Йорк-Мурс. Оставив машину на парковке, он идет вглубь парка. Выбирает маршрут на несколько миль. Тропа, ведущая к цели, взбирается все выше и выше, сквозь заросли лещины и кленов, по усыпанному сухими листьями склону. Под конец пути Майкл дышит тяжело и часто, с удовольствием отмечая на часах количество потраченных калорий. На вершине холма ветрено, на фоне желтого предзакатного неба торчит древний каменный крест, вокруг бродят озябшие туристы. Майкл делает одно обязательное фото, отворачивается и смотрит назад — туда, откуда пришел. Даль перед ним распахивается: разноцветные осенние поля нарезаны на квадраты каменными изгородями, облетевший орешник поднимается бурой накипью, замшево зеленеют сосны. Он закрывает глаза и вдыхает запах — дыма и ветра, птичьих крыльев и морской соли. Проветри голову, сказала ему Морин, и думай о своем герое. *** В Уитби он возвращается уже затемно. К ужину готовится с некой старомодной тщательностью: моет голову, надевает тонкую черную водолазку и чистые джинсы, метит запястья и шею каплями парфюма. Оставляет машину возле гостиницы и идет к ресторану пешком. «У Мэгги» яблоку негде упасть. Стены увешаны гирляндами, везде расставлены плетеные корзинки с тыквами, — скоро Хэллоуин. Пахнет розмарином и жареным мясом, и от этого запаха живот сводит в голодном спазме. Столиков десятка два, и ни одного свободного. Майкл ловит пробегающего мимо официанта, но тот лишь печально качает головой: полная посадка, сэр, мне очень жаль, можете заказать еду навынос, но придется ждать около часа… — Майкл! — кричит вдруг кто-то от дальней стены и машет рукой. Это Джеймс, и он один, будто только его и ждал. Майкл идет прямо к Джеймсу. Тот сидит возле окна, за крохотным столиком на двоих. Перед ним горит свеча, в бокале темнеет красное вино, на тарелке истекает соком стейк. Джеймс встает, пожимает руку Майклу. Его цепкий взгляд скользит сверху вниз, ощущается, как прикосновение. — Как удачно, что ты тут! — говорит он. — Составишь мне компанию? Собирался встретиться с приятелем, но он не смог прийти. Отказываться неудобно — да и не хочется. Майкл принимает приглашение и садится на подставленный официантом стул. Разглядывает Джеймса. Тот выглядит отлично: на нем кашемировый джемпер цвета молока, рукава он закатал, и видно крепкие руки, усыпанные бледными веснушками. Глаза в теплом свете кажутся бирюзовыми; будь он актером, любой режиссер снимал бы его так, чтобы на них падал свет — и они казались бы еще глубже, еще ярче. — Сегодня я ем красное мясо, — объявляет Джеймс. — И пью красное вино. А что будешь ты? Рыбу, думает Майкл. Рыбу на пару и овощи с максимальным содержанием клетчатки... — Я, пожалуй, тоже возьму мясо, — слышит он собственный голос. — К черту диету — хотя бы на один вечер, да? Под активным руководством Джеймса он делает заказ: брускетты с лампредотто, салат с уткой и яблоками, говядину на гриле и пасту с грибами под сливочным соусом. Официант приносит им кувшин санджовезе, разливает по толстостенным цветным бокалам. — Так ты на диете, Майкл? — спрашивает Джеймс, делая глоток вина. — Извини, что интересуюсь, но ты не выглядишь как человек, которому нужно худеть. Майкл улыбается. — Это для роли, — признается он. — Сейчас съемки, и мне нужно скинуть еще около десяти фунтов. Джеймс открывает рот, глаза его округляются. — Ты актер? И где я мог тебя видеть? Погоди… не в том же бесконечном сериале про шпионов, нет? — Нет, вряд ли, — смеется Майкл. — Фильмография у меня пока так себе. Пара авторских лент и несколько ролей второго плана. — Звучит все равно отлично. — Джеймс поднимает бокал. — Предлагаю тогда выпить за твои будущие успехи в кино! И за ту каминную полку, на которой через много лет будут стоять все твои Оскары! Майкл закатывает глаза, хотя на самом деле ему приятно это слышать. — Очень дерзкий тост, — говорит он. — Но спасибо. Роль правда классная, и ради нее я готов полгода питаться одними овощами и зеленью. В этот момент официант ставит перед ним тарелку с брускеттами, а Джеймс подливает еще вина, и Майкл не хочет даже думать о том, сколько в этом калорий. Во всем Северном Йоркшире не найдется такого пешего маршрута, который помог бы ему все это сжечь. А ведь еще даже не принесли основное блюдо. Но лампредотто, чем бы оно ни было до того, как попасть в прицел охотника, просто невероятное. Как и салат с нежными, чуть подкопченными ломтиками утки, пряными черри и дольками сладких яблок. — И где ты сейчас снимаешься? — спрашивает Джеймс. — У Морин Мэдисон. Джеймс хмурится, приподнимая бровь. — Она поставила несколько супер-модных картин, одна из которых взяла Золотую ветвь, — объясняет Майкл. — Попасть к ней — невероятная удача. — А что за фильм? — Боди-хоррор. О серийном убийце. Джеймс присвистывает. — Звучит классно, конечно. И кого ты играешь? Охотника или жертву? — У меня главная роль, — произнося это, Майкл чувствует, как у него горят щеки. — Так что я убийца. На лице Джеймса — искренний восторг, и Майклу отчего-то хочется рассказать ему чуть больше, чем это принято между едва знакомыми людьми. — На самом деле, иногда мне кажется, что эта роль не для меня, — говорит он, осторожно подбирая слова. — Я не могу… вжиться в нее до конца. И Морин дала мне перерыв, чтобы я спокойно поработал со сценарием. Нашел себя, понимаешь? А точнее, своего персонажа. Джеймс кивает, подливая им обоим еще вина. — Возможно, мне больше подошел бы образ жертвы, — продолжает Майкл. — Но жертвы обычно не получают столько экранного времени и реплик, чтобы их успели запомнить. Он замолкает и глотает санджовезе — как будто хочет смыть горький привкус, оставшийся во рту от столь постыдного признания. — О, поверь, быть охотником куда лучше, чем добычей! — Джеймс издает низкий смешок. — Но все равно не понимаю, на черта тебе диета. Ты и так худющий. У тебя талия как моя нога — двумя руками можно обхватить! Он ставит бокал на стол и наглядно демонстрирует, как именно можно обхватить талию Майкла. Тот смотрит на его ладони — большие, крепкие, с длинными пальцами. Представляет эти руки у себя на теле и заливается вдруг нестерпимым, неадекватным совершенно жаром. Это все вино. Чертово домашнее санджовезе. — Морин снимает боди-хоррор, — говорит он, хотя прекрасно знает, что не должен раскрывать детали сценария. — И в этом фильме внутри убийцы растет дерево. Чем больше людей он прикончил, тем сильнее оно разрастается. Поэтому я и должен быть очень худым, особенно в финальных сценах. По замыслу Морин, дерево как бы выпивает из героя жизненные соки, понимаешь? — Подожди. Дерево — это… метафора, надеюсь? — И да, и нет. Не только метафора. Еще и прямое высказывание. — То есть в твоем персонаже буквально прорастет дерево? — уточняет Джеймс. — Яблоня. Она растет из семечка в желудке, сквозь мышцы и кожу, оплетает кости, распускается внутри листьями и цветами. — И это все покажут? В фильме? — Ну да. Причем на крупных планах. — Боже, я отстал от жизни, — бормочет Джеймс. — То есть, боди-хоррор — это?.. — На самом деле, обычный ужастик. Но Морин снимает умные фильмы, понимаешь? Такие, которые не стыдно показать на Каннском фестивале. Ну, и с акцентом на теле, конечно. — Тогда понятно, почему они позвали тебя, — говорит Джеймс. Что ты имеешь в виду, хочет спросить Майкл, но не успевает: официант приносит ему основное блюдо — сочный кусок говядины с золотистой корочкой и длинные ленты пасты с грибами под сливочным соусом. Выглядит и пахнет все это просто потрясающе. Джеймс, закусив губу, внимательно наблюдает, как Майкл режет стейк; в глазах его, как в оконном стекле, отражаются оранжевые огоньки гирлянд. — Это невероятно, — говорит Майкл, проглотив первый кусочек. — Знал бы ты, как давно я не ел нормального мяса! Джеймс в ответ смеется — так громко, что это кажется почти вульгарным. На них оглядываются из-за других столиков, но сегодня Майкл выбирает не замечать этих взглядов, как выбирает мясо с макаронами вместо овощного салата. — Я же говорил, что это лучший итальянский ресторан на побережье, — подмигивает ему Джеймс, снова наполняя их бокалы. — Сюда едут со всего графства. Словно в подтверждение его слов, за соседний столик подсаживается еще пара гостей, и Майкл оказывается почти прижат к Джеймсу. Это не вызывает дискомфорта, но позволяет почувствовать его ненавязчивое тепло, а еще — приятный, но странный аромат, исходящий то ли от волос Джеймса, то ли от его кожи. Что-то глубокое и теплое, с горчинкой. Черный перец? Прелая влажная листва? Табачный лист? Аромат притягивает. Майкл думает о том, не спросить ли ему, каким парфюмом пользуется Джеймс, однако это кажется слишком личным, и вместо этого он задает совсем другой вопрос: — А ты кем работаешь? Джеймс ухмыляется — смущенно и нахально одновременно, — и Майкл понимает, что ответ будет не из простых. — Я кромсаю людей. Майкл какое-то время молчит. Потом уточняет: — Ты патологоанатом? — Вообще-то я имел в виду живых людей. Джеймс отпивает вино, ставит бокал на стол. И наконец-то замечает, как вытянулось лицо Майкла. — О нет, ничего такого! — он машет рукой, прижимает к губам салфетку, как будто пытаясь скрыть смех. — Я врач! Точнее, хирург. Пластический хирург. У меня своя клиника в Эдинбурге, но сейчас я обсуждаю открытие филиала в Лондоне. Все-таки рынок там больше, а клиенты богаче. Актеры, модели, телеведущие... — Отличная идея. — Майкл накалывает на вилку кусочек стейка. — Когда я стану знаменитым актером, обязательно приду к тебе на подтяжку лица. Джеймс молчит. Майкл поднимает голову от тарелки и натыкается на его прямой, голодный взгляд. — Нет, — говорит он. — Тебя я резать не буду. Ты и так идеален. Глаза у него сейчас совсем темные, как буря на море, и Майкл смотрит в самое сердце этой бури. *** После ужина Джеймс предлагает проводить Майкла до гостиницы, и тот соглашается. Они шагают по старинным улочкам Уитби. Небо над ними — ясное и темное, усыпанное холодными звездами, каких не увидишь в Лондоне. Дорогу то и дело перебегают кошки, отправляющиеся на ночную охоту. Джеймс рассказывает что-то веселое, хохочет над своими же шутками, и смех его — Майкл понимает это внезапно для себя, — пьянит не хуже еды и вина. — Как ты будешь добираться до фермы? — спрашивает он Джеймса, когда они подходят к Уайт-хаусу. — Вызову такси, не беспокойся, — отвечает тот. — Или ты думал, у нас тут совсем глушь, да? И мы не знаем, что такое такси, Интернет и сотовая связь? Майкл, который именно так и думал, улыбается. — Что-то я ни разу еще не видел тебя с телефоном, — поддразнивает он Джеймса. — Просто компания была слишком хороша, чтобы сидеть в Твиттере, — парирует тот, лезет в карман пальто и демонстрирует Майклу смартфон. — Могу я записать твой номер, кстати? Контакты будущей кинозвезды мне бы очень пригодились. — Что, позовешь меня моделью в рекламу своей клиники? — Да, но только если ты согласишься сниматься голым. И снова этот тон, и снова шутка на грани. Майкл не знает, как реагировать. Еще никогда его так откровенно не клеил мужчина, поэтому он не может решить для себя, считать это флиртом или сделать вид, будто между ними не происходит ничего, и все эти шутки, случайные прикосновения и то, как он смотрит, как облизывает свои невозможные губы — просто одна из составляющих пьяной дружеской болтовни. Они обмениваются телефонами. Джеймс вызывает такси. Майкл хочет его остановить — пригласить к себе в номер, показать ему вид из окна, поцеловать. Вместо этого поддерживает ничего не значащий разговор, пока не приезжает машина, пожимает Джеймсу руку и отпускает его. В комнате он подходит к окну, не снимая пальто и не зажигая света. Долго смотрит на невидимое море, на рассыпанные по небу звезды. Потом плотно задергивает шторы, оставляя холодную октябрьскую ночь снаружи. *** На третий день снова идет дождь — густой, тоскливый, беспощадный. Ни одного просвета на небе, ни дуновения ветра, который мог бы разогнать тучи. Майкл остается в гостинице. Берет внизу черный кофе, цедит его по капле, стараясь прогнать тошноту. С первого этажа тянет выпечкой. Снаружи дождь колотится о карниз с оглушительным стуком, и так же громко внутри головы бьются мысли, и чей-то голос говорит: Майкл, мне нужно тело, понимаешь? Мускулы, жилы и кости. Съеденное вчера в ресторане лежит камнем — уже не в желудке, но в голове. Крутится бешено счетчик калорий. Все, от чего он бежал, догнало его даже на краю света, в этом паршивом холодном Уитби, соблазнило — ароматами мяса и трав, смехом Джеймса, его пряным запахом, теплом его тела. В конце концов, не выдержав, он поднимается с кровати, раздевается и встает перед старинным напольным зеркалом в резной раме; очевидно, хозяева гостиницы отыскали его где-то на чердаке и поставили в угол комнаты, чтобы закрыть пятно на обоях. Зеркало отражает высокого мужчину, худощавого и широкоплечего, с талией настолько узкой, что ее можно обхватить двумя ладонями — если это достаточно крупные ладони, конечно. Как у Джеймса. Зеркало мутноватое, амальгама по краям покрылась пятнами, и Майкл не может разглядеть за этой мутью себя настоящего. Он видит, как движутся его руки, как вздымается грудная клетка, как напряженно дрожит втянутый живот. Он видит свои широко распахнутые глаза, совсем зеленые в льющемся из окна пасмурном свете, и рыжеватые волосы, и белую кожу — видит всю эту изящную, нездешнюю, потустороннюю красоту, но не верит ей, не верит, что это он. В собственных глазах он нелеп и тяжел, и тело его — скучное, рыхловатое. Обычное, как у офисного работника. У него не хватит времени, чтобы отсечь все лишнее. Он не сможет, вернувшись в Лондон, встать перед камерой обнаженным, не сможет выдержать взгляд Морин, увидеть разочарование на ее лице. Зря он распизделся вчера. Зря вообще рассказал кому-то, что снимается в новом фильме самой Мэдисон. Майкл подходит к постели, рывком срывает покрывало и набрасывает на зеркало. Мужчина в отражении пропадает, остается только он сам — жалкий, безвольный, трусоватый актеришка, не способный взять себя в руки ради роли мечты. *** В наказание он лишает себя и обеда тоже. Вместо этого берет дождевик и термос с чаем и едет в Норт-Йорк-Мурс. На этот раз выбирает маршрут подлиннее, с максимальным перепадом высот, и несколько часов без остановки шагает под дождем по холмам. Тропа то ныряет в болотистые низины, то поднимается на вересковые утесы, то бежит между каменных изгородей, разделяющих фермерские участки. Видит чей-то дом, — тот вырастает из синей дымки терна, изгороди оплетены сухим вьюнком, на поле пасутся промокшие овцы, — и думает, не тут ли живет Джеймс. Телефон молчит. Майкл не знает, что его злит сильнее — отсутствие сообщений от Джеймса или тот факт, что он сам себя сейчас не узнает. Как будто отыгрывает какую-то странную, не предназначенную ему роль. Ни разу еще он не был по эту сторону молчания, ни разу не чувствовал себя столь уязвимым. Проходит еще час с лишним, и последний отрезок маршрута внезапно выводит его на вершину поросшего лесом холма, с которой видна затянутая моросью даль. Откуда-то издалека доносится запах жилья — дым из трубы, только что испеченный хлеб. Майкл останавливается на опушке, смотрит вперед. Прямо перед ним, на зеленом склоне, лежит — или стоит? — огромный рогатый мужик с торчащим к небу членом. Майкл долго разглядывает белый силуэт, проступающий сквозь пасмурную дымку, потом достает из рюкзака карту. На ней великан высотой в двести футов отмечен как «меловой геоглиф, предположительно, Кернунн, или Рогатый бог». Майкл зачеркивает очередную свою отметку, допивает чай из термоса и идет дальше. *** Четвертый день он проводит в номере. Съедает банку тунца и горсть орехов из супермаркета, выпивает несколько чашек американо и бутылку колы без сахара. Море не видно за пеленой дождя, запах выпечки больше не дразнит, и даже упорное молчание телефона не вызывает никаких эмоций. Майкл не отрывается от сценария. Он вертит каждую сцену так и этак, пробует сыграть своего персонажа разными способами — но не может отыскать в себе то, чего от него ждет Морин. Как убийца смотрит? Как он облизывает губы, когда волнуется? Как он ходит? Как улыбается? Как заваривает чай, как моет голову, как ложится в постель, как дрочит себе, представляя… кого? К вечеру голова у него пустая и звонкая, желудок сводит от голода, и он понимает, что, кажется, потерял роль, которая могла бы навсегда изменить его жизнь. *** Рассвет последнего дня алый, как плети девичьего винограда. Майкл расплачивается за номер, берет на память рекламный проспект гостиницы, обещает вернуться весной, на празднование Бельтайна. Выходит из коттеджа, идет к стоянке. На траве серебрится иней, откуда-то доносится запах яблоневого дыма. Уезжает наконец. На выезде из города, на заправке, покупает протеиновый батончик без сахара, и тот невесомо ложится в желудок, оставляя на языке мерзкий вкус. Майкл запивает его двойной порцией черного кофе. Разворачивает карту, разглядывает собственные метки рядом с местными достопримечательностями. Они все зачеркнуты, кроме одного. Крошечная церковь Святого Николая, конец шестнадцатого века, — в лесу, в самом сердце Норт-Йорк-Мурс, неподалеку от мелового Рогатого бога. Всего шесть миль на север от Пиккеринга, если ехать через Стейп. Где-то в тех краях у Джеймса ферма. Хотя сам он, конечно, уже давно уехал в Эдинбург, рулить своей пластической клиникой. Или в Глазго? Майкл не любит оставлять дела незавершенными, поэтому прикидывает, как быстро сможет добраться до церкви. За час точно успеет. Потом вернется на трассу и к вечеру уже будет в Лондоне. А утром напишет Морин, что отказывается от роли. Он допивает кофе и едет до Пиккеринга. На указателе сворачивает на север. Почти сразу над головой у него смыкается лес. Золотая прозрачность берез постепенно сменяется глухим сумраком, древние ели по обеим сторонам дороги сочатся густой чернотой. За Стейпом асфальт обрывается, но Майкл пробирается дальше. Всего-то несколько миль, думает он, оглядываясь по сторонам. Рытвин становится все больше, под мерзлой коркой, обманчиво плотной, обнаруживается вчерашняя грязь. Колеса то и дело пробуксовывают и скользят, и Майкл понимает, что надо было разворачиваться, пока у него еще оставалось пространство для маневра — сейчас же лес подходит вплотную к дороге. Остается либо двигаться дальше, либо пятиться задом до самого Стейпа. Он встает намертво, не доехав до церкви каких-то пару миль. Машина проваливается правым боком в ямину, полную воды, и танцует на месте, взбивая жидкую грязь, как блендер взбивает утренний смузи. Майкл глушит мотор, выходит. Снаружи тихо и зябко. Небо затянуто дымкой, неяркое солнце едва виднеется за деревьями, подмигивает ему из-за кружева еловых лап. Связи нет. Он пробует выбраться самостоятельно: подкладывает ветки, газует отчаянно. В итоге яма становится еще глубже, колеса плюются грязью, и в какой-то момент, обходя машину, Майкл поскальзывается и падает на колени прямо в эту грязь, после чего бросает эти попытки. Достает воду, садится на поваленное дерево, жадно пьет. Как может, оттирает джинсы влажными салфетками. Пытается прикинуть, насколько часто местные пользуются этой дорогой и стоит ли рассчитывать на помощь, или лучше запереть автомобиль и топать в Стейп пешком — искать трактор. Второй вариант кажется более разумным. Он берет рюкзак и идет по дороге на юг. Солнце поднимается все выше, уже перевалило за полдень, и Майкл понимает, что в Лондон он вернется самое раннее часам к десяти вечера. Плевать, Морин все равно не ждет его раньше вторника. Справа, в глубине леса, вдруг раздается какой-то звук. Майкл замирает. Мгновенно покрывается липким потом, хотя сейчас день, и здесь, в дурацком Северном Йоркшире, в исхоженном туристами вдоль и поперек национальном парке, ему точно ничего не угрожает. Он прислушивается. Звук повторяется. Резкий, как выстрел. На этот раз совсем близко. Ветка, думает Майкл, это хрустнула ветка. Кто-то идет к дороге — или параллельно с ней. Фермер? Турист? Охотник? Майкл вглядывается в чащу, но никого не видит, зато слышит шаги — все ближе. Этот кто-то передвигается по лесу как хозяин, не скрываясь и ничего не боясь. Среди веток мелькает что-то красное. Точно не зверь, человек. Майкл хочет окликнуть его, но звук застревает в горле. И тогда он просто молча ждет. Из-за деревьев выходит мужчина. Это Джеймс, на нем теплая куртка в красную клетку, синие джинсы и высокие ботинки. За спиной его висит ружье, в руке болтаются заячьи тушки. Он видит Майкла, и рот его растягивается в улыбке. — Привет! — Джеймс подходит ближе. — Решил выследить, где я живу? Смех у него все такой же теплый и приятный, но здесь, под пологом древнего леса, звучит странно. — Я решил посмотреть на церковь и застрял, — говорит Майкл. — Может, у кого-то в Стейпе есть трактор? — Неа, нету, — тянет Джеймс, глядя прямо ему в глаза. — Вообще, конечно, после такого ливня на эту дорогу тебе соваться не стоило… — Да я уж понял. Думал, за ночь подморозило. Взгляд Джеймса смягчается. — Где твоя машина? — спрашивает он. — Может, вдвоем получится ее вытащить. Обратно они идут неожиданно долго — Майкл и не заметил, как далеко успел уйти в поисках помощи. Его компактный серебристый автомобиль, созданный для городских улиц, выглядит нелепо среди темных елок и тысячелетних каменных валунов. Майкл садится за руль, Джеймс встает сзади. Толкается, ругаясь последними словами, напирает. Он сильный, невероятно сильный, и в какой-то момент Майклу кажется, что сейчас все получится, но в итоге машина садится еще глубже. Теперь они оба с ног до головы покрыты грязью. Джеймс плюхается на то же поваленное дерево, достает сигареты, закуривает. — Хрень это все, — говорит он. — Пойдем ко мне. Скоро вечер, тебе нужно помыться, согреться и поесть. Сколько ты тут уже? С утра? Майкл кивает. — От тебя можно вызвать эвакуатор? Джеймс выпячивает подбородок, чешет бороду. Смотрит на небо. — Да, но приедут они не раньше завтрашнего утра. Воскресенье, все уже закрыто. Сегодня ты из Йоркшира точно никуда не денешься. *** Дом стоит на холме, между вересковой пустошью и лесом. В окна кухни заглядывают клены и вязы, оплетенные девичьим виноградом; в вечернем сумраке его алые листья похожи на пятна крови. Из выделенной Майклу спальни открывается вид на уходящий вниз склон холма, перерезанный низкой каменной изгородью и покрытый побуревшим вереском. Майкл принимает душ, переодевается в чистое. Джеймс закидывает их одежду в стиральную машину и идет готовить зайчатину. Разделывает тушки он с ловкостью мясника и грацией убийцы; руки в черных латексных перчатках двигаются быстро и точно. — Так удобнее, — объясняет он, поймав взгляд Майкла. — Иначе потом невозможно вычистить кровь и кишки из-под ногтей. — Это в тебе говорит опыт охотника или опыт хирурга? — И то, и другое. — Джеймс перекладывает заячьи внутренности в плотный мусорный пакет, крепко завязывает горловину узлом. — Я редко охочусь, но процесс мне нравится. Это как игра, понимаешь? Даже убивать не обязательно — достаточно выследить. Показать, кто тут главный. — Тогда почему?.. — Майкл кивает на освежеванные тушки. — Да я как знал, что вечером будут гости! — Джеймс смеется. — Но ты не пожалеешь, уверяю. Этот рецепт мне тоже достался от деда. Мягкие части он нарезает на кусочки и бросает на сковороду, кости с остатками мяса заливает водой, ставит вариться бульон. Делает Майклу бутерброд с ветчиной и кофе. Стучит ножом по доске, нарезая овощи. Обжаренную зайчатину перекладывает в жаровню, добавляет морковку, лук и травы, отправляет томиться в духовку. Потом берет бутылку вина, два бокала и ведет Майкла в гостиную, прямиком на огромный диван цвета горчицы. Здесь уютно: в камине горит огонь, полки стеллажей прогибаются под тяжестью книг. Невидимая аудиосистема выдает один отличный трек за другим, и Майкл готов поспорить, что Джеймс тайком залез в его профиль на Спотифай, иначе чем объяснить такое точное попадание? Если бы это был хоррор, Майклу точно не жить. Майкл пьет вино и думает о том, что в этой истории, по-хорошему, именно он должен стать главным злодеем. Зрители любят неожиданные повороты, а Джеймс по типажу — вылитый славный парень, ничего не подозревающий о планах своего гостя. И в конце он или погибнет от рук злодея, или же сможет одолеть его, выбраться из дома и вызвать полицию. Однако если бы Майкла спросили, какая именно развязка ему больше по душе, он не смог бы ответить. Джеймс, с его телом Диониса и глазами золоторунного ягненка, одинаково хорошо смотрелся бы в обоих концовках — и на жертвенном алтаре, готовый к смерти, и в безопасности полицейского участка, укрытый термоодеялом и со стаканчиком дрянного кофе в руках. Майкл встряхивает головой. Вино слишком плотное и крепкое, оно явно уносит его куда-то далеко. Джеймс — просто Джеймс. Хирург. Шотландец. Хозяин фермы в Северном Йоркшире. Чертовски красивый мужик, который сначала оказывал Майклу недвусмысленные знаки внимания, а сейчас морозится и вообще ведет себя как… образцовый друг. Женат он, что ли? — Сколько я тебе должен за еду и вино? — спрашивает Майкл. Джеймс смотрит на него с возмущением. — Ты мой гость, — отрезает он. — И ты мой друг, а кормить друзей, которые к тому же у тебя в гостях, — святая обязанность любого шотландца! И опять это друг. Перед ужином Джеймс выходит покурить во двор, и Майкл идет вместе с ним. Небо высокое и темное, в нем одна за другой загораются звезды. Воздух звенит от холода. На востоке встает огромная, медово-красная луна. — Луна Охотника, — говорит вдруг Джеймс. — Завтра Самайн. Вдалеке поет рог, созывая нечисть на большую осеннюю охоту. Майкл поворачивается к Джеймсу, притягивает его к себе за воротник куртки, целует глубоко и жадно. Тот отвечает с предсказуемой готовностью. Хватка у него крепкая, рот горячий, и пахнет от него пряностями, вином и лесом. *** После ужина Джеймс куда-то пропадает. Майкл идет в душ, возвращается в свою комнату. Не одеваясь, открывает окно и долго смотрит на пустошь, залитую лунным светом, на рассыпанные по холмам огоньки то ли костров, то ли соседских окон. Кожа его вскипает мурашками от холода и возбуждения. На кровати лежит пачка презервативов и тюбик смазки для анального секса. Он купил все это утром, на заправке перед выездом из Уитби, вместе с протеиновым батончиком и кофе. Прошло меньше суток, а как будто целая жизнь. Дверь спальни бесшумно открывается. Полоска желтого света из коридора становится шире и тут же пропадает совсем. Щелкает замок, хотя непонятно, от кого и зачем запираться в доме, где вы только вдвоем. Теперь Джеймс внутри. В руках у него что-то большое, темное. — Я принес тебе теплое одеяло, — шепчет он. Он подходит ближе, кладет одеяло на кровать, и в лунном свете, в холодной лиловой полутьме Майкл отчетливо видит, что Джеймс тоже обнажен. Видит его широкую грудь с темными сосками, мускулистые плечи и руки, мягкие линии бедер и живота, рыжую поросль между ног — пряную, лесную. И дальше остается только ощущение гладкой горячей кожи под ладонями. Джеймс большой и тяжелый. Он толкает Майкла на кровать, заставляя лечь на спину, рывком опускается сверху. Трахает его рот языком, трогает везде — грубо и ласково, и Майкл с готовностью подчиняется. Расслабляется, полностью доверившись, вздрагивает в ответ на прикосновения. Резко выдыхает, когда тот берет в рот. Джеймс пропускает его член в глотку, сжимает горло, сглатывает слюну, насаживается снова. Майкл стонет, вскидывает бедра. Джеймс вдруг отстраняется, поднимается на ноги — большой, широкоплечий... Тридцать секунд уходит у него на то, чтобы дотянуться до презервативов, достать один и надеть на себя. Еще десять — на то, чтобы выдавить смазку. Через сорок секунд он входит длинным, обжигающим движением, и Майкл кричит — от боли, от возбуждения, от того, что наконец-то получил то, чего хотел так долго, а Джеймс, склонившись, накрывает его рот своим и пьет этот крик, как олень пьет воду из лесного ручья. Выпрямляется. Толкается вперед. Двигается. Двигается. Двига… ется. Каждое движение Джеймса отзывается внутри, и с каждой секундой эти ощущения растут, трансформируясь в нечто огромное, неудержимое, неостановимое и… Неизбежное. Как будто он для этого и создан. Как будто лишь по нелепой случайности все эти годы Майкл бродил так далеко — от дома Джеймса, от тела Джеймса, от его улыбки, его крепких рук, его члена. Майкл скулит, позволяя делать с ним все что угодно. Покоряется. Сейчас он — никто, просто тело. Мускулы, мышцы, нервные окончания. Безупречно вылепленное лицо, молочная кожа, медно-рыжие, нездешние волосы. Он — воплощенная красота, созданная для того, чтобы… Мысль обрывается. Майкл втягивает воздух сквозь сжатые зубы и на выдохе кончает, выстанывая что-то, что невозможно выговорить на человеческом языке. Джеймс догоняет, и звук его удовольствия — хриплое, низкое рычание, обрывающееся жалобным всхлипом. Отдышавшись, он выпрямляется, и в темноте спальни Майклу кажется, что над головой Джеймса распускаются то ли яблоневые ветви, то ли огромные оленьи рога. …В комнате холодно, из приоткрытого окна тянет запахом близкого снега. Где-то очень далеко поет рог Дикой охоты. Завтра Самайн. *** Он просыпается один. Открывает глаза и долго смотрит в беленый потолок, перетянутый балками, как корсет шнуровкой. Комната напоминает монашескую келью — узкие окна, каменные стены, простая, грубая мебель из темного дерева; разве что распятия над головой не хватает. Роскошь прячется в мелочах: на комоде стоит хрустальный кувшин с водой, в простенке между окнами висит огромное зеркало в тяжелой раме. Чугунная решетка камина украшена тонкими узорами, и даже одеяло, которое принес ночью хозяин дома, — тяжелое, стеганное, цвета королевского пурпура. Наконец он встает. В заднице саднит, но не более. За окном занимается холодный, перламутровый рассвет Самайна, иней покрывает траву, камни изгороди, вереск, поднимается выше и тонкими облаками стелется по небу. Смартфон показывает полное отсутствие связи. Не одеваясь, Майкл берет полотенце и выходит в коридор. Думает о том, как смешно было бы сейчас наткнуться на жену и детишек Джеймса, внезапно нагрянувших сюда из Глазго. Или Эдинбурга? В ванной для гостей он принимает душ, чистит зубы. Привычный вкус мяты заземляет и успокаивает, но чтобы завершить ритуал, нужен кофе. Джеймс уже на кухне — свежий, как шотландская роза. Влажные волосы зачесаны назад, голубые глаза кажутся прозрачными в утреннем свете. Он колдует над кофемашиной, нарезает щедрыми ломтями хлеб сыр, ветчину. Услышав шаги Майкла, поднимает голову, и рот его растягивается в улыбке. — Доброе утро! — говорит он. — Как спалось? — На удивление, отлично. — Майкл садится, чуть поморщившись. — Хороший секс, знаешь ли, способствует крепкому сну. Джеймс хмыкает, облизывает губы. Ставит перед ним чашку с кофе и тарелку с бутербродами и печеньем. — Рад, что удалось доставить гостю удовольствие, — мурлычет он с интонацией горничной из порно. — У вас отличный сервис, достойный пяти звезд, — вторит ему Майкл и уже не может остановиться. — Удобный матрас, отдельная ванная комната. Потеря анальной девственности — в подарок! Джеймс громко хохочет, но почти сразу замолкает. Смотрит на Майкла округлившимися глазами. — То есть ты раньше?.. Хочешь сказать, что ты никогда… да ладно?! Майкл берет печенье. Тонкий лимонный вкус, искристый и нежный, наполняет рот. Счетчик калорий в голове давно на паузе. — Окей, просто для ясности, — говорит Джеймс, так и не дождавшись ответа. — Ты первый меня поцеловал вчера. И да, это вряд ли можно назвать выраженным согласием на проникающий секс, но… Майкл жестом останавливает его. — Не паникуй. Я этого хотел. И с ума сходил от того, что думал, будто ты этого не хочешь. Джеймс хмурится. Смотрит исподлобья, но ласково, и от того, как быстро меняются оттенки эмоций у него на лице, Майклу не по себе. Вот по кому точно плачут все мировые киностудии. — Я тебе сейчас покажу, как я не хочу, — говорит Джеймс очень тихо. Подходит, садится на соседний стул, кивает выразительно куда-то вниз. — Отсоси мне, — приказывает он. Майкл чувствует, как мышцы его наливаются слабостью, будто он не кофе пил, а вино. Член в джинсах дергается от одной только интонации Джеймса, от близости его большого, горячего тела. Он ставит чашку на стол, сползает со стула, встает на колени. Смотрит, привыкая к мысли о том, что сейчас произойдет. В ярком утреннем свете все совсем не так, как было ночью. Опускает голову, почти утыкаясь лицом в серую ткань домашних штанов. Чувствует под щекой твердый, крупный член, вспоминает его тяжесть у себя в заднице, и рот его наполняется слюной. Нащупав резинку штанов, он стягивает их вниз. Джеймс ерзает на стуле, помогая. Белья на нем нет. Майкл наклоняется еще ниже, втягивает носом запах леса, чистой кожи и мыла. Облизывает головку и сразу же, не давая себе времени передумать, насаживается ртом на член Джеймса. Тот тихо стонет у него над головой, поощряя двигаться дальше, исследовать больше. И как будто бы ничего сложного в этом нет, — даже с поправкой на неопытность Майкла и на размер, — и ничего странного тоже. Да, мышцы сводит с непривычки, во рту скапливается слюна, а в самом начале приходится сделать усилие, чтобы подавить естественный рвотный рефлекс, но запах кожи сводит с ума, и звуки, которыми Джеймс сопровождает старания Майкла, определенно того стоят. Майкл понимает вдруг, что увлекся. Он поймал ритм, — он сам задает этот ритм! — и это похоже на танец, на драку, на идеально выверенную по динамике сцену в кино. Он слышит собственный долгий стон, в котором пытается выразить все, что не может сказать сейчас словами: я подчиняюсь, но и я направляю, ты приказываешь мне, но главный сейчас я, и я могу сделать так, чтобы ты потерял контроль… Горло наконец расслабляется, член проскальзывает еще дальше, отчего Джеймс буквально скулит. Майкл и не думал, что тот окажется таким чувствительным. Ладони его крепко удерживают Джеймса за бедра, язык танцует вокруг его члена, и все получается как будто само собой. Еще несколько движений — и тот кончает с хриплым вскриком. Майкл чувствует теплую горечь на языке и машинально глотает, не успев сообразить, что произошло. — Это было охуенно, — бормочет Джеймс. Член его чуть опадает, на головке выступает мутная капелька то ли смазки, то ли спермы. Майкл подавляет желание слизать ее. Достаточно и того, что он уже сделал. *** После завтрака Джеймс вытаскивает Майкла на экскурсию по своим владениям. Холодное солнце заливает вересковую пустошь светом, под ногами похрустывает лед. Джеймс прячет руки в карманах, Майкл поднимает воротник пальто. Позади дома растет яблоневый сад — среди бурых веток розовеют поздние, еще не опавшие плоды. Конюшни и курятник пусты, внутри пахнет сеном и пылью. Пастбище, тоже заброшенное, спускается к заросшей ивами речке, через которую перекинут каменный мост. — Тут в лесу до сих пор можно найти остатки дороги, выстроенной римлянами, — говорит Джеймс. От холода щеки его разрумянились, и выглядит он сейчас почти как человек. — Сохранилась на удивление хорошо — даже ты бы на своей малявке проехал. И Майкл вспоминает вдруг, что оставил автомобиль в лесу посреди Норт-Йорк-Мурс. Вспоминает, что собирался вызвать эвакуатор. И что сегодня понедельник, а завтра Морин будет ждать его в Лондоне с новым телом и новым образом, который она сможет показать всему миру. — Мне нужно позвонить. — Он останавливается, достает смартфон. — Надо найти эвакуатор, чтобы вытащить мою машину. Связи по-прежнему нет. Джеймс оглядывается, смотрит на него внимательно. — Зачем? Тебе разве плохо здесь, со мной? Майкл не знает, что сказать. И потому говорит как есть: — Нет. Мне очень хорошо. Мне давно не было так хорошо. — Ну и не звони тогда пока никуда, — роняет Джеймс равнодушно. — Завтра вызовем тебе эвакуатор. По той дороге все равно никто не ездит. Майкл кивает, вновь подчиняясь. Бесплодное пастбище зеленеет под последними лучами октябрьского солнца. Колесо года медленно, со скрипом, поворачивается на своей оси. *** Остаток дня Джеймс сам не свой и будто к чему-то прислушивается, хотя дом его стоит на отшибе, и все звуки здесь — внутри, а не снаружи. Он размораживает кусок баранины, достает из холодильника сыр и сливки, чистит картофель, толчет в каменной ступке розмарин и душистый перец. Майкл сидит рядом. Перед ним лежит книга, схваченная наугад в гостиной, но он не может оторвать глаз от Джеймса, следит за ним, запоминает мельчайшие движения рук, лица, тела. Все потом пойдет в дело, все пригодится. — У нас какой-то праздник? — спрашивает Майкл, когда Джеймс достает из шкафа две бутылки вина. Тот кидает на него взгляд через плечо. — Самайн же, — говорит он. — Ну, типа вашего Хэллоуина. — Я знаю, что такое Самайн, — отвечает Майкл. — Но не думал, что ты его отмечаешь. Что кто-то вообще его отмечает. Джеймс открывает вино, разливает по бокалам. — Есть, знаешь ли, определенные… ритуалы. — Он закусывает губу. — Испечь хлеб, например. Зажечь все огни, какие есть в доме. И не выходить на улицу, пока не встанет солнце. — Почему? — Не знаю. В детстве бабушка мне говорила — Рогатый бог утащит. Даже окна открывать запрещала. Считается, что в такие дни лучше сидеть у камина и никуда не ходить. Особенно в лес. — И ты в это веришь? Джеймс смеется, но как-то неискренне. Будто бы что-то скрывает. Будто бы подумывает о том, чтобы принести Майкла в жертву Рогатому богу — или же просто утащить его в чащу и там сделать с ним все, что взбредет в голову. — Слушай, — внезапно вспоминает Майкл, — а та огромная меловая фигура с рогами и членом… она же где-то поблизости, да? Джеймс замирает. Поднимает глаза на Майкла. — Да. Ее видно с утеса, если пройти напрямик через лес. Можем сходить туда утром. Майкл улыбается. — Почему бы не сейчас? Джеймс фыркает. Выкладывает куски натертой травами баранины в форму и убирает в плиту, поставив таймер на полтора часа. Выпрямляется, смотрит на Майкла. — Ты правда хочешь в лес? — спрашивает он. Голос его звучит очень серьезно. — Сегодня, на ночь глядя? Майкл кивает. — Тогда предлагаю взять вино, — говорит Джеймс. — И смазку. Он приносит спортивную сумку, укладывает туда шерстяной плед, бутылку вина, бокалы, пару вилок и упаковку салфеток. Режет кубиками сыр, ссыпает его в стеклянный контейнер, следом отправляет горсть оливок. В боковой кармашек кладет ленту презервативов и смазку для анального секса. Майкл смотрит на это с искренним восхищением. — У нас будет пикник? — Лучше. — Джеймс вжикает молнией сумки. — Мы встретим Самайн по всем правилам. Зажжем огонь, выпьем вина. Возможно, трахнемся, потому что я давно мечтал сделать это в лесу. И очень постараемся не попасться на глаза Рогатому богу, который обходит сегодня свои владения. Майкл смотрит на Джеймса с подозрением. — Ты эти правила только что придумал, — говорит он. — Конечно. — Тот улыбается во весь рот. — Даже представить боюсь, что бы на такое сказала моя бабушка. *** Они выходят из дома и идут к лесу. Ледяной воздух режет, как нож хирурга, — вскрывает грудную клетку, вынимает сердце, сжимает его в холодной ладони. Луна, огромная и круглая, висит над деревьями. Внутри у Майкла все дрожит. Под пологом вязов как будто теплее. Шуршит ковер из листьев, ночные птицы издают осторожные звуки. Фонарики не нужны — луна достаточно яркая, и свет ее, просачиваясь сквозь ветви и листья, ложится на землю серебряными узорами. Майкл вдруг понимает, что понятия не имеет, где вообще его смартфон. Кажется, остался в спальне, на тумбочке. И, скорее всего, давно разрядился. Они оба молчат, словно и правда не хотят привлекать к себе внимание обитателей этих мест. Джеймс идет чуть впереди, уверенно прокладывая дорогу в полутьме. Он движется с дикой грацией, и Майклу кажется, будто он чует его запах — острый, пряный, звериный. Запах жертвы и запах Охотника. Полоса леса в этом месте узкая, и скоро они выходят на опушку. Под ногами у них побуревшая от холода трава, а в паре десятков футов впереди — край утеса. За ним виднеется странный отсвет, как будто зарево от огня поднимается над горизонтом. — Ну вот, мы пришли, — говорит Джеймс тихо. Ставит сумку рядом со старым кострищем, устроенном в круге из камней. Достает сигареты и ведет Майкла к пропасти. Оттуда открывается вид на речную долину и мягкие холмы, между которыми темнеет пушистая полоска ивняка. На склоне по ту сторону реки изображен Рогатый бог — уже знакомый Майклу меловой великан с внушительных размеров фаллосом. Вокруг него горят десятки костров, рядом с ними сидят и стоят люди — много людей. — Это туристы, — объясняет Джеймс. — Приехали отдать почести божеству Самайна. Встретят рассвет на этой горе, потом умоются первой росой — ну, или обычной водой, набранной в ближайшем ручье. И уедут по домам, страшно довольные. — Он фыркает. — Это тебе не хэллоуинские страсти и сласти, да? Они собирают в лесу хворост и разводят свой костер. Расстилают плед на траве, пьют вино. После двух или трех бокалов Майкл откидывается на спину, устраиваясь затылком у Джеймса на бедрах. Луна почти скрылась за лесом, и небо над головой бездонное, черное, лунно-звездное. Откуда-то доносится переливчатая кельтская мелодия. Джеймс смотрит на него сверху вниз. Потом наклоняется, медленно целует. Майкл отвечает на поцелуй, и жесткая курчавость чужой бороды ощущается под ладонью непривычно, но правильно. — Ты хочешь этого? — спрашивает Джеймс. В свете костра лицо его выглядит очень серьезным и совсем молодым. — Я хочу тебя, — отвечает Майкл. Джеймс выскальзывает из-под него, поднимается на ноги. Скидывает куртку, снимает рубашку, расстегивает джинсы. Остается в одном белье, и Майкл встав на колени, утыкается носом ему в пах и стягивает с него трусы. Любуется тем, как огонь костра обрисовывает мускулы под кожей Джеймса, золотит светлые волоски на его бедрах. Джеймс вдруг отстраняется. Говорит: — Снимай одежду. Майкл раздевается. Холода он больше не чувствует — только возбуждение, темное, почти звериное. Он тянет Джеймса к себе, и тот послушно опускается на плед, ложится на живот. Майкл наваливается на него сзади, целует его в шею, лижет и прикусывает соленую кожу. Джеймс подается бедрами назад, выгибая спину, стонет глухо, разводит ноги… И это считывается как невербальное, но вполне себе определенное и четко выраженное согласие. Майкл подтягивает к себе сумку, достает презервативы и смазку. Возится слишком долго, и Джеймс ругается нетерпеливо, вжимается задницей ему в пах, нисколько этим не помогая, конечно. Наконец Майкл надевает презерватив, проводит по члену скользкой от смазки ладонью. Пристраивается, заставляя Джеймса еще сильнее прогнуться в пояснице, и подается вперед, преодолевая сопротивление кожи и мышц. Джеймс всхлипывает, втягивая в себя воздух, звук этот подстегивает Майкла, ощущение власти над чужим телом пьянит, и он идет дальше. Протискивается глубже и трахает, больше не сдерживаясь, выдыхая в такт стонам Джеймса, вбивается в него, удерживая на месте, прижимая его к пледу и не желая останавливаться, даже если тот попросит. Но Джеймс не просит. И внезапно Майкл замирает, почти на пике. Выходит из него, стаскивает с себя латекс. Говорит: — Теперь ты. Джеймс переворачивается на спину. Грудь его, гладкая и широкая, блестит от пота, член торчит к небу. Взгляд у него безумный, и глаза сейчас кажутся совсем черными. Майкл открывает второй презерватив, надевает на него, срывая с губ Джеймса еще один стон. Шепчет: — Держи меня. Поворачивается спиной и опускается сверху, насаживаясь почти до конца. Застывает так. Он не видит лица Джеймса — только ноги, чуть согнутые в коленях, чувствует крепкую хватку его ладоней у себя на бедрах. Знает, что тот сейчас рассматривает его в свете костра — тонкую белую шею, темно-рыжие завитки волос на затылке, широкие плечи, узкую изящную спину, разделенную надвое глубокой впадиной позвоночника. — Выглядишь так охуенно, что я не знаю, дрочить на тебя или молиться, — бормочет Джеймс. И вскидывается, приглашая. Майкл начинает двигаться. Неумело, но от души, не жалея себя. Ему больше не больно, ему чертовски хорошо и свободно сейчас. Он поднимает голову, смотрит на черную стену леса. Видит между деревьями высокую, рогатую тень, жадно вдыхающую запахи их человеческого соития, встречается взглядом с нездешними глазами, горящими зеленым золотом. Движется еще быстрее, заставляя Джеймса рычать от удовольствия. Зажмуривается и чувствует вдруг, как чья-то ладонь, горячая, большая, куда больше ладони Джеймса, обхватывает его член, сжимает... Кончают они одновременно. Какое-то время лежат рядом, пытаясь отдышаться. Потом Джеймс встает. Накидывает на Майкла край пледа, уходит прочь от костра — голый, в одних только тяжелых ботинках. Майкл закрывает глаза. Голова начинает кружиться, к горлу подкатывает тошнота. Вино слишком крепкое, думает он. Не надо было пить так много. Через какое-то время Джеймс возвращается, опускается на колени рядом с Майклом. Лицо у него странное — пристыженное и гордое одновременно. Он наклоняется, быстро целует его, едва мазнув губами и бородой по лицу. Выпрямляется, поднимает голову, смотрит куда-то в сторону. Я привел его для тебя. Сбоку от Джеймса вырастает еще один силуэт. Майкл слишком пьян, чтобы разглядеть его. Звезды подрагивают и гаснут одна за другой, когда их заслоняют чьи-то огромные, ветвистые рога. Бери его. *** …Дыши, говорит он. Дыши, Майкл. Ты мне нужен. Майкл втягивает воздух — почти против своей воли. Он хочет отключиться, уйти в черноту, но не может. Ему не дают, удерживают здесь, по эту сторону, приводят в чувство. Перед глазами пляшет золотое пламя. Горячий шепот возле самого уха: ты мог уехать, но вернулся ко мне, в болота и вереск. Значит, ты этого хотел? Вокруг разливается запах — острый, густой, глубокий. Так пахнут прелые листья, если зарыться в них лицом. Так пахнет земля в лесу, так пахнет кожа в паху у Джеймса… Майкл открывает рот, чтобы закричать, но крик его впитывается в шерсть, и та заглушает любые звуки, как осенняя листва заглушает шаги охотника. Так пахнет смерть. *** Может, и не было никакого Рогатого бога, думает он, окончательно приходя в себя. Одевается, чувствуя страшную слабость во всем теле. Застегнув пальто, кидает осторожный взгляд в сторону леса, но там пусто, и только лисья тень крадется среди вязов. Джеймс собирает посуду, встряхивает плед, сворачивает его и складывает в сумку. Потом достает сигареты, подходит к краю утеса, и Майкл идет за ним, как привязанный. Костров стало еще больше, и в свете их огней кажется, что Рогатый бог, начертанный на изнанке их мира, танцует и дрожит. Он как будто отмечает место перехода — и сейчас в склоне холма откроется дверь, и оттуда выйдет божественный великан с огромным хуем наперевес, сшибающий ветвистыми рогами звезды. Джеймс щелкает зажигалкой, закуривает. — Смотри, Майкл, — говорит он. Голос его звучит глухо. — Сегодня эти огни горят в твою честь. Снова звенит рог Дикой охоты — все дальше отсюда, будто призрачная свора уносится прочь, на запад. Ночь Самайна пахнет прелыми листьями и горячей влажной кожей. *** В дом возвращаются поздно ночью — озябшие, грязные от пота и спермы, пропахшие дымом. Расходятся по комнатам. Майкл принимает душ, выпивает аспирин и залезает под одеяло. Уснуть не может — его бьет дрожь, и все тело болит, как при простуде. Джеймс приходит через полчаса. Дверь на этот раз не запирает — Майкл и так никуда не убежит. Ныряет к нему в постель, обхватывает крепко, прижимает к себе. — Все хорошо, — шепчет он. — Ты справился. Он горячий, и пахнет от него привычно, по-человечески, — дезодорантом, зубной пастой, чистой одеждой. Майкл согревается, дрожь постепенно проходит, желудок успокаивается. — Что это было? — спрашивает он. — Что ты сделал со мной? Джеймс пожимает плечами. — Можешь считать, что эти два дня я просто вытрахивал из тебя дурь насчет калорий и всего остального. Помог принять себя, показал тебе, каким ты можешь быть, если отпустишь все, что мешает…. Ну и все в таком духе. — Или? Джеймс хмыкает. — Или же я принес твое прекрасное тело в дар Рогатому богу. Помог ему найти убежище на зиму, с ночи Самайна до рассвета Бельтайна, поселив его дух в тебе. Сам выбирай, какой вариант больше по душе. А лучше приезжай сюда весной, чтобы узнать наверняка. Майкл молчит. Он слишком устал, поэтому его как будто бы вполне устраивают обе версии. Но один вопрос у него все-таки остается. — Предположим, я выберу второй вариант, — говорит он. — И кто тогда ты? Джеймс тихо смеется. — Я охотник, Майкл. Я загоняю для него добычу. А еще — хозяин дома в лесу. Руководитель клиники в Глазго… — Или Эдинбурге? — Или Эдинбурге, — легко соглашается Джеймс. — Пластический хирург. Шотландец, конечно же. И твой любовник. — Как минимум последние два пункта в этом списке — правда, — ворчит Майкл. — И на том спасибо. *** Утро вторника — позднее и нежное. Солнце встает и сразу ныряет в туман, которым окутана пустошь. Майкл берет Джеймса сонного, едва проснувшегося, берет долго и непривычно мягко для них обоих, чувствуя каждое свое движение внутри чужого тела, ловит губами каждый его стон. Потом он долго рассматривает его — и наконец-то видит по-настоящему. Его мягкость — это мягкость огня, его твердость — это твердость камня. Под животом у него трогательная складочка, но руки его — руки воина, и мозоли у него на пальцах — от тетивы лука и серебряного клинка. Джеймс уходит готовить завтрак. Майкл находит свой смартфон и ставит на зарядку. В ванной он пристально всматривается в свое отражение: ерошит волосы, ощупывая голову, широко открывает рот. Как будто боится — или надеется — увидеть яблоневые побеги внутри, рога, пробивающиеся сквозь кожу и кости. Они пьют кофе, когда раздается звонок в дверь. Джеймс уходит и возвращается в компании высокой рыжеволосой женщины в полицейской форме. Она протягивает руку для приветствия и внимательно разглядывает Майкла, склонив голову набок. — Мистер Фассбендер? Офицер Ребекка Палмер. Можно ваше удостоверение? Майкл идет в прихожую, копается в рюкзаке, находит водительские права. Палмер долго их рассматривает, возвращает ему и наконец позволяет себе широко улыбнуться. — Спасибо, сэр. Рада, что вы живы! Майкл хмурится. — А почему должно быть… иначе? — Вашу машину нашли в лесу туристы. — Палмер закатывает глаза. — Им приспичило срочно посмотреть на заброшенную церковь. Вызвали нас, мы пробили номер и выяснили, что вас никто не видел с утра воскресенья. Начали искать в лесу и по окрестным фермам — мало ли куда вы забрели. Сами знаете, время сейчас нехорошее. — Какое время? — переспрашивает Майкл. Офицер Палмер округляет глаза. — Самайнское, конечно, какое же еще! На границе лишний раз лучше в лес не соваться, это у нас каждый ребенок знает. Но туристы… — она горестно вздыхает. — Хуже детей, ей-богу. Джеймс издает тихий смешок. — Прошу прощения, что не объявился сразу, — говорит Майкл. — Здесь нет связи, и я не мог вызвать эвакуатор… — Как это нет связи? — громко удивляется офицер Палмер. Достает смартфон в лиловом чехле, поворачивает экраном к Майклу. — Вот же! Но, как бы то ни было, я рада, что нашла вас в добром здравии. Машину вашу мы увезли в Пиккеринг. Могу подбросить туда, если нужно. Но только прямо сейчас, идет? Майкл переводит взгляд на Джеймса. Тот качает головой. — Не нужно, я сам его отвезу. Спасибо, офицер. — Да не за что, мистер Макэвой. Это вам спасибо, что приютили нашего лондонского гостя. Не хватало еще, чтобы мистер Фассбендер провел самайнскую ночь в лесу! Проводив офицера Палмер, Джеймс возвращается на кухню, к остывшей чашке кофе и лимонному печенью. Майкл смотрит на него, говорит осторожно: — Нужно мне знать больше о том, что… будет дальше? У меня вырастут рога? Я начну творить чудеса в духе Мерлина? Он ждет, что Джеймс улыбнется, но тот лишь качает головой: — Все будет нормально. А если что-то пойдет не так, у тебя есть мой номер. Допив кофе, Майкл идет в спальню и включает телефон. Сеть тут как тут. Двадцать два пропущенных, большинство с незнакомых номеров, остальные от Морин. Он пишет ей: «Прости, кое-что случилось. Сейчас все в порядке. Перезвоню позже». Собирает вещи. Снимает домашние штаны и футболку, чтобы переодеться, но вдруг замирает. Подходит к большому зеркалу в простенке между окнами. Поднимает глаза. Сегодня он смотрит на себя без страха и отвращения и наконец-то видит того, кем должен быть. Понимает того, кем должен быть. Собирает его образ по кусочкам, и каждый из них встает на место с тугим приятным щелчком. Как его герой смотрит. Вот так — поверх толпы в вагоне метро. И совсем по-другому — на того, кого выбрал в жертву. Как он облизывает губы, когда волнуется, — быстрым, почти незаметным движением. Как он ходит. Чуть ссутулившись, спрятав руки в карманы, словно стесняется своего роста и худобы. Как улыбается неуверенно в ответ на комплименты его внешности. Как заваривает чай, как моет голову, как ложится в постель, как дрочит себе, представляя… В зеркале больше не Майкл, там — тот, кто растит в себе яблоневое дерево. Кто чует дым и идет на запах крови. Тот, кто никогда не сможет насытиться и в конце концов пожрет сам себя. Умрет, как божество умирает в ночь Самайна, и возродится снова. Он — тот, кто нужен Морин для ее фильма. И тот, кто нужен самому Майклу. Вот теперь можно возвращаться домой.