Впереди водоворот

      Было темно.       Он попытался встать, но ладони, на которые он необдуманно опёрся, отозвались режущей болью, и он рухнул обратно и зашипел раздражённо, как кот. Как пушистый рыжий котик…       Стоп. Почему кот обязательно рыжий? Откуда вообще кот?       Мысль была, допустим, интересной, но сейчас не к месту. Важнее было провести полную проверку систем, чтобы убедиться, не умирает ли он прямо здесь. Поэтому он отмахнулся от котовасии и принялся изучать, что у него тут вообще есть.       Жить-то всё-таки хотелось.       Ладони точно в наличии, но в голове тлело знание, что не они тут главные.       О! В голове.       Левая рука охотно отозвалась на просьбу подняться. Он осторожно коснулся кончиками пальцев места, где вроде бы находились волосы… Но ощутил только гладкую поверхность. Та-а-ак…       Ладонью лапать не следовало — это он уже выяснил в самом начале, только вот паника, похоже, рассуждать не умела, так что он влепился целиком всей саднящей лапой в эту гладкую поверхность. И сбоку, и спереди, и вроде сзади только она и была. Да что за нахуй?!       Башка в принципе ощущалась какой-то слишком большой и чрезмерно круглой, а ещё дышалось сложно. Конечно, как дышать, если носа нет… Он же человек, у человеков вроде бы по-другому было устроено, нет? А если не человек, то кто, блядь, ещё?! Мыслит? Мыслит. Существует типа.       Он отвернулся от собственной ищущей руки, потому что показалось, что так будет проще — не её останавливать, а просто голову убрать. Та перекатилась, шее стало неудобно, на неё начало давить что-то… мягкое, но всё равно мешающее. Что-то это напоминало…       Шлем?..       Котсподи боже! Да на нём же ебучий шлем!       А это что за идиотская присказка?..       Нахуй. Сначала — шлем.       Рефлексы были точно целы — и щиток благополучно отъехал наверх, обнаруживая, что вообще-то не так уж и темно. Ну то есть темно, да, но не безнадёжно. То есть…       Ну да, короче, он не ослеп и мог теперь разглядеть, что лежит на чём-то сером, что было ещё холодным и шершавым, сверху что-то тускло подмигивает, а рядышком, через каменюку, вообще-то дыра. Может, река какая. Или провал. Ничего хорошего, одним словом.       Лежал он на спине. А ладошки просто где-то ободрал — это он узнал, поднеся их прямо к носу. Так-так. Ладно, это было не смертельно, значит, надо опять пробовать сесть.       Вторая попытка подняться оказалась успешней, но больней. В башке забил молот, всё вокруг, и так плохо различимое, решило закрутиться водоворотом. Ему пришлось резко дёрнуться вперёд…       На собственные ноги он не блеванул, видимо, чудом. Ангелы господни вовремя спустились с небес и раздвинули призывно колени.       Зато сразу нашлись силы отползти на жопе от мерзкой лужи и сдёрнуть шлём, который теперь был навечно изгажен. Оставалось надеяться, что это был не последний шлем во всём мире, а то без него как-то не хотелось ездить.       Ага, то есть он ещё и сильно законопослушный. Или трус? Что из этого вообще лучше…       Наверное, лучше — то, что до сих пор получалось думать.       Правда, где-то за этими думками, как их называл… кто-то называл…       Кто?       За думками этими зудела другая хуйня.       Кто так говорил?       Хуйня. Да.       Не кто выдумывал эти тупые слова.       Кто он сам?              Отсутствие воздуха закончилось так же резко, как началось. Он кое-как выпрямил сведённые судорогой ноги, отнял от лица сжатые кулаки и потребовал, нет, приказал своей тупой башке прекращать всё это.       Надо было рассуждать логически.       Что у него есть? Он очнулся в шлеме. Обычно это значит, что он до этого ехал на мотоцикле. Оставался, конечно, вариант, что он катапультировался из горящего самолёта, но это для самых самонадеянных. Самонадеянным он не был. Вроде бы.       Дальше. Мотоцикла рядом нет. Он с него упал? Он с него спрыгнул? Он решил полетать? Или это была попытка суицида? А может, у них тут далёкое счастливое будущее, и мотоциклы теперь не мотоциклы, а болиды эти… Болиды?       Играть в слова было невероятно увлекательно, но он снова остановил себя. Потом, всё потом. Продолжаем инспекцию!       Перчаток, понятно, на нём не было, это стало ясно ещё в самом начале. Куда он их дел? Видимо, не надевал. Всё-таки не образцово-показательный гонщик.       Куртка… её он не забыл. Правда, то ли похудел в пути, то ли любил, когда посвободнее. Она немного задралась, пока он ползал, и-за чего надулась пузырём. Он прижал её предплечьями к бокам, но стало только хуже, потому что пузырь перекатился выше, неудобно уперевшись молнией в подбородок.       И тут же, как лобовое столкновение, в сознании возник образ: чья-то рука застёгивает ему кофту, но делает это совершенно не умело и прищемляет кожу, ему больно, но он молчит, потому что мальчики не плачут…       От накатившей тошноты он глупо икнул, но, похоже, всё содержимое желудка покинуло его ещё в прошлый раз. Зато параллельно сообразилось, что штаны имеются, да и ботинки тоже. Не как в той песне, которую всё время напевал…       Итак, он мотоциклист, которому не повезло куда-то свалиться; его одежда не по размеру, но она всё равно его спасла. Для начала вообще замечательные новости.       Определить собственное местонахождение можно было даже не пытаться. Что он наопределяет, если в башке гудящая пустота и только перекатывается шарик непонятных ассоциаций? Разве что самую малость: он на дне чего-то типа оврага. В одну сторону у него ещё одно дно, в другую — предположительно нужное ему направление.       И значить это могло только одно: пора брать себя за жопу и лезть наверх.              Первый раз он скатился обратно, толком и не поднявшись. Голова кружилась, ноги и руки дрожали, как после хорошего секса, но его же никто не ебал, если не считать жизнь. Выебла во все щели и выбросила, ну что за мразь.       А нехуй изменять, дядь.       Кому изменять?       Камень под ботинком зашатался, и он уже готов был снова наебнуться, но противоположная рука, словно подчиняясь какому-то неведомому инстинкту, выстрелила в сторону и зацепилась за торчащий корень.       После такого захотелось подышать.       Он кинул взгляд вниз — проверить, как высоко забрался; и чуть не застонал от бессмысленности своих трепыханий: хорошо если полтора метра. Ну ладно, может метр семьдесят. Ну или метр восемьдесят. Как рост. Чей-то. Похоже, не его собственный.       А впереди его ждал бесконечный путь наверх. Но стоило туда вообще идти? Может, он тут всё-таки по своей воле оказался и, значит, должен оставаться тут. Не будет же он сам с собой спорить? Он же не шизофреник.       И не терапевт.       Хотя хуй его знает.       По мере того, как он продвигался со скоростью черепашьего крейсера (с перебитыми лапами и отгрызенным хвостом), его холм менялся. Скально-бетонная поверхность превратилась в булыжники и корни, потом вообще пошла земля и травка, но очень скоро вернулись мелкие и мерзкие камешки. По ним он проехался четыре раза, ободрал ладони заново, рассёк подбородок, чуть не стесал себе полноса.       Вообще самым странным было не слышать никаких звуков. Он подумал было, что оглох, но ведь себя-то он слышал. И как дышал, и как в глубине зарождался кашель туберкулёзника, и как весело катился с горки. Это мир вокруг него вдруг оказался в звуконепроницаемом пузыре.       Или это было окей?       Как же это было тупо.       Он что-то знал твёрдо, например, определил с уверенностью, что он мужик. А имя? А чем занимается? А как тут оказался? Откуда, зачем, почему, что и когда?! Про мотоциклы вот знал что-то, но нахуй это ему вообще сдалось?       Что должно быть шумно — был уверен; а вот нормальна ли тишина, уже нет.       Разозлившись на себя, он оттолкнулся ногой особенно сильно, и вдруг его рука схватила пустоту. Однако, прежде чем испугаться, он осознал, что ещё чуть — и он сможет лечь грудью на ровную землю.       Относительно ровную.       На то, чтобы вытащить непослушное тело, ушло несколько минут, по истечении которых он тяжело рухнул на всё те же мелкие камни.       Гравий, ага.       Вставать не хотелось, поэтому он просто вытянулся во весь рост и закрыл глаза.              Когда он проснулся — или очнулся — ничего почти не поменялось. Жопа болела, спина болела, шея болела и затылок решил, что самое время устроить вечеринку с фейерверками. Темнота вот стала не такой тёмной, ну так, видимо, тут у них не вечная ночь была, должно же было и рассвести рано или поздно?       Не за полярным кругом — первая отличная новость.       Но вообще-то другим стало и ещё что-то. Он напрягся, исследуя собственные ощущения — куда заноза попала, под какой ноготь, что не так? Или что-то вовне резко сделало сальтуху?       Желания подниматься не было.       Дышать так-то тоже не хотелось, но получалось же.       Сначала удалось перевалиться на бок, а оттуда он уже смог и сесть. Огляделся. Ожидаемо нихуя не увидел или не понял, что увидел, тем более что тошнота снова подкатила, его как будто судорогой свело от живота до горла и во рту стало противно и горько. Он сплюнул, закашлялся и снова сплюнул; язык перестал слушаться, распух, перестал помещаться и пополз в разные стороны, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни избавиться от слюны, которой тоже стало как-то слишком много…       Он захрипел беспомощно. Вот и стоило, блядь, куда-то там лезть, на вершину карьеры, блядь, стремиться.       Карьеры? Скорее уж карьера…       Зато сможет на том свете гордо заявлять, что сдох не в яме.       Не на дне.       В рай его, конечно, не возьмут, зато в аду его сразу всё зауважают.       А в раю-то что делать, ангелам жопы общипывать и облаками в футбол играть?              Резко вспыхнувший свет он принял за тот самый в конце тоннеля, и даже расстроился: всё-таки в рай, всё-таки недостаточно нагрешил? Долго думать об этом, правда, не получилось: голова взорвалась такой болью, что даже необходимость дышать отошла на второй план, неловко шаркнув ножкой. Он поднял руку, защищаясь от безжалостных лучей. Легче не стало.       — Охра!       К свету добавился чей-то вопль, и он дёрнулся, пытаясь скрыться от обоих. Что ж ему даже сдохнуть не дадут, зачем так орать, пусть идут в поле и там орут… Какая ещё охра? Художники, что ли, в краски играют? Ну как в города, только в краски…       Мысль запнулась о лежачий полицейский — и тут же в него с размаху кто-то врезался, какой-то идиот, едущий по встречке, что ли?..       — Ваня, Ванька, Ваня… Ты жив, Ванька… Живой…       Одновременно с шёпотом ворвалось другое ощущение — его кто-то настойчиво трогал, ощупывал, гладил. Не то чтобы было неприятно… но вроде бы это был мужик. И он сам был мужик?       Это тоже тут норма?       И кто такой этот Ванька?       — Мы думали, что всё, что ты уже…       Он наконец сфокусировался — сначала на другом, кто стоял чуть в стороне и хмурился, кажется. На его лысине бликовал свет, и он решил: будет Лысым.       Второй, который что-то продолжал бормотать и трогать его, как будто делал это постоянно, был при полном комплекте волос, зато на его носу сидели очки, сейчас перекосившиеся.       Значит, Очкастый.       Очкастый оказался настойчивым. Лысый потрогал того за плечо, буркнул что-то негромко, но Очкастому было всё по хую. Он вцепился в него, как котёнок в свою мамку-кошку…       Рыженький котёнок, с белыми пятнышками, смешно разевающий пасть.       Очкастый вцепился клещом. Он поправил себя, передёрнув плечами. Что за блядские коты, уже ведь не в первый раз. Он что, зоофил?       — Ваня, отпусти. Охре нужна помощь.       Лысый заговорил громче, но только запутал всё ещё сильней. Очкастый себе так обрадовался, что жив? Это шизофрения или ещё нет?       Муть немножко отступила, и сквозь темноту и перебивающий её резкий свет вырисовались очертания машины. Ага, значит, здесь дорога, по дороге приехала машина. Он, видимо, на своём мотоцикле тоже тут ехал, а потом летал.       Понятненько.       — Вань, давай помогай. Ему нужен врач.       Очкастый вскинул голову, посмотрел на Лысого, кивнул. Вдвоём они обступили его с двух сторон, потянули вверх.       Зачем? Ему не хотелось. Ему только стало удобно сидеть.       Увы, эти двое оказались сильней его.              Его запихнули на заднее сиденье. Очкастый хотел сесть туда же, но Лысый ему запретил, гаркнул, чтобы вперёд лез и звонил на базу. Сам Лысый устроился за рулём.       В тепле его снова потянуло в сон, но это почему-то не понравилось Лысому, который развернулся и потыкал ему в плечо пальцем. Руль Лысый при этом, конечно, не выпустил, машину мотнуло, Очкастый придушено что-то запищал, а его опять скрутило сухой судорогой. Он хотел посоветовать смотреть всё-таки вперёд, а не распускать руки, но это требовало слишком много сил.       Лысый сам додумался.       — Не давай ему спать, — буркнул он себе под нос.       Ему идея не понравилась, а вот Очкастый аж весь вдохновился и принялся трещать.       Из его объяснений выходило, что его закрыли в какой-то тюрьме, которой тюрьмой не была, а была местом, где держали пленников. В чём разница, он не понял, объяснять ему не стали, поехали дальше. Очкастый с Лысым и ещё какими-то своими друзьяшками обнаружили пропажу ценного экспоната и стали пытаться выяснить, куда кривая дорожка увела, докопались до правды и кинулись строить планы по освобождению.       Планы, судя по всему, были так себе, потому что их Очкастый тактично опустил в своей истории. Да и по тому, что он сейчас себя чувствовал ничуть не лучше запертой в бочке селёдки, было ясно, что планировщики из этих двоих — хуйня из-под коня. Железного.       Тем не менее они как-то там с кем-то там договорились. Чтобы, значит, ему подсобили, ведь он вообще-то очень самостоятельный.       Это да, вон как самостоятельно залез на холм.       А не этих дебилов ждал.       С их скоростью можно было и яйца отморозить.       Тот, с кем они там договорились, видимо, не подставил. Скинул одежонку в условленное место, припарковал свой мопед, то есть, простите, триумф тайгер, такой тайгер, что даже «р-р-р» умеет делать и летать. Ему оставалось упаковаться, перекреститься, помолиться и скакать навстречу счастью.       Счастье то ли началось преждевременно, то ли договорщик всё-таки оказался крысой и сдал всё радостно тем, кто совсем не хотел делиться добычей, а желал оставить её у себя в застенках.       Добыча тем временем — в его лице, разумеется — весело улепётывала во вполне известном всем направлении, ну кроме него самого теперь, ведь надо же сразу бежать домой к мамке.       Похоже, он всё-таки и сам был дебилом.       Может, и к лучшему, что не помнит этого.       Может, даже не стоит вспоминать.       — Мы не знаем толком, что именно произошло, — оправдывался Очкастый. — Наверное, они тебя догнали. Столкнули в кювет. Убить хотели…       Он предполагал, что, когда хотят убить, всё-таки проверяют состояние будущего трупа и корректируют, если труп ещё недостаточно труп, но его мнение тут никого не интересовало.       — Подлечим тебя — и опять в тур, — вдруг разинул пасть Лысый. — Тут стало небезопасно.       Надо же, какое озарение.       А додуматься до этого до того, как он узнал глубину дна, не вышло?              Место, куда его привезли, не выглядело тем, куда можно мечтать вернуться.       Из машины его вытащили не очень осторожно, стукнули башкой, отчего она зазвенела ещё сильней, хотя казалось бы. От попыток понести его он отбрехался довольно успешно; сошлись на том, что Очкастый с Лысым припиявились к нему снова.       Пока они шли через двор, на них пялились.       Он решил считать, что это из-за его сногсшибательности.       Не зря же ему говорили, что он такой классный, что перед ним штабелями девки складываются, не исключая мужиков и животных, а он видит только одного… Одного.       Ну и какого хуя?       Впрочем, пока сшибало только его.       Потому что вот эти пялившиеся — они вдруг надвинулись на него все разом, со всех сторон, приближались, приближались, приближались…       А потом перед ним оказалась дверь, и он осознал, что всё это время двигался он; а остальные во дворе стояли на месте и, наверное, даже дышать боялись.       Внутри уютнее не стало. Под потолком висела одинокая лампочка и немилосердно мигала; впереди по коридору начиналась обшарпанная лестница; справа и слева притаились глубокие тени, возможно, переполненные крысами, с которыми даже рыжие коты не справляются. В фильмах ужасов из таких теней выпрыгивали демоны и отгрызали ебало безмятежным тупарям.       Фильмы ужасов про умных никогда не снимали.       — Давай его в лазарет, — сказал Лысый.       — Нет.       Очкастый вдруг задрал нос и посмотрел на Лысого сверху вниз.       — Нет?       — Нет.       На этом гениальный обмен репликами закончился. Он подождал чуть-чуть, но они замолчали, будто им обоим кляпы в рот засунули. Вообще-то стоять ему нравилось ещё меньше, чем ехать в машине, почти так же, как резко садиться. Жаль только, язык до сих пор отказывался слушаться.       Вместо этого он подумал и решил, что вообще-то устал. Дальше снова стало темно.              — Вань, ну Вань, ну помоги мне чуть-чуть, давай иди, ты же тяжёлый, Ва-а-ань…       Голос, зудящий под ухом, очень мешался. Мозг требовал спать, желательно до послезавтра, тело требовало, чтобы его оставили в покое. Он сам ничего не требовал, но всё равно что-то делал. В данный конкретный момент — зачем-то переставлял ноги.       — Мы почти пришли. Зря я, что ли, Фёдорова на хуй послал… Ну какой лазарет, котсподи боже.       Котсподи боже.       Он дёрнулся — всё тело прошила странная судорога, уже не имеющая отношения к попытке вывернуться наизнанку. Это же та самая присказка была? Которую он почему-то помнил?       — Э, дядь, не пугай меня так, — продолжил Очкастый — теперь он разглядел, что тащил его именно этот.       И дядь.       Он попробовал покопать глубже — что, где, как? Почему эти дебильные фразочки въелись в подкорку, а всё остальное сделало ручкой и вылетело нахуй в трубу?       И снова он вздрогнул.       — Вань, — почти жалобно мяукнул Очкастый, — Вань, ты давай не сдохни.       Эта идея ему определённо импонировала.              Путешествие хоббитов до Ородруина закончилось, к счастью, раньше вылета орлов. Очкастый припёр его в комнату, которая выглядела как-то совершенно несуразно, и уронил на кровать. Правда, не отстал, начал бегать вокруг.       Стянул ботинки. Покряхтев, стащил ещё и куртку. Принялся расстёгивать ремень.       Тут-то его снова подкинуло. Потому что…       Да, вот это он знал. Помнил… кожей помнил. Всем своим нутром.       Очкастый удивлённо отпрянул, но от пряжки не отцепился, хотя ему наверняка было не очень приятно. Вместо здоровой человеческой реакции он облизнул губы и прошептал едва слышно:       — Ваня, что?..       Он покосился на собственную руку, сжавшую запястье Очкастого так, что побелели костяшки. И понял, что вовсе не пытается увернуться от неправильного прикосновения; напротив — длит его, вжимая в себя ещё сильней.       В голове пронеслись… не воспоминания, нет, скорее — отсветы ощущений. Того, как звучит тихий стон; как изгибается поясница под ладонью; как мягко губы касаются бедра; как закручивает водоворот бесстрашного счастья; как рвётся наружу голодный рык; как нежно обнимает простынь упавшее на неё обессиленное тело; как дышит в унисон кто-то рядом, близкий до мурашек; как осуждающе смотрит рыжий кот…       Он сморгнул — видение тут же пропало. Остался Очкастый, который совсем не походил на рыжего, хотя на кота немножко смахивал, и неловкость. Второе посидело рядышком и спорхнуло вслед за сквозняком от вдруг распахнувшегося окна.       — Блядь, — буркнул Очкастый.       — Не блядь, — вдруг сказал он и сам удивился. Голос прозвучал противно, шоркающе, надсадно. — А голая женщина.       Очкастый, вскочивший было закрыть форточку, остановился, но поворачиваться не стал, из-за чего он мог только догадываться — что же значат содрогнувшиеся плечи. Ревёт? Ржёт? Всё вместе? Или у Очкастого там инфаркт, и он сейчас ласты склеит?       Беспокойство заплескалось внутри. Пересиливая себя, он приподнялся, хотел позвать Очкастого, но запнулся: а называть-то его как? Вроде Ваней называли только его. Или Очкастого тоже? У них тут дефицит имён?       — Славка опять свои флюиды разбрасывал, целебный свежий воздух напускал, а я ведь ему объяснял, что мы не из этих, мы из других… — пробормотал себе под нос Очкастый, упираясь коленом в подоконник, чтобы закрыть окно. — Куда он лезет, бл… голая женщина!       Он невольно усмехнулся, но тут же откинулся опять на кровать: головная боль, ненадолго куда-то отходившая, вернулась с друзьями.       И Очкастый вернулся тоже. Сел опять на кровать; поправил одеяло, хотя это и было бессмысленно; повздыхал в пустоту; потянулся снять футболку, передумал; стащил свои штаны; обернулся на него.       — Ничего не хочешь? Воды… я сейчас принесу воды.       Он пожал плечами, то есть попытался и не мог быть уверен, что его поняли. Список его пожеланий в данный конкретный момент выглядел так, что Очкастый вряд ли смог бы выполнить хоть один пункт. Хотя нет, один мог — это действительно был стакан воды.       Старость подкралась незаметно.       Убедившись, что он не захлебнулся и не залил всю кровать, Очкастый снова развёл бурную деятельность. Дораздел-таки его, взбил подушечку, вытащил из-под него одеяло, накрыл. Сбегал куда-то снова, принёс целую пластиковую бутылку с водой, умостил её в ложбинке между кроватью и стенкой.       — Поспишь — всё пройдёт, — пообещал с такой фальшивой интонацией, что почти свело зубы.       Он отодвинулся к краю кровати: какой-то древний инстинкт потребовал так сделать. Вроде того, что заставлял пещерных людей рисовать мамонтов. Очкастый перелез через изножье, на четвереньках дополз до подушек. Потянулся — он едва не отпрянул — и пальцами осторожно отвёл чёлку с его лица. Наклонился, коснулся губами виска.       — Ванька. Мой Ванька.       И это прозвучало… как-то удивительно уместно. Он моргнул, прогоняя морок, но чувство зацепилось коготками за грудь и уходить отказалось. Очкастый снял очки, нырнул под одеяло, свернулся у него под боком, повозился, как рыжий кот, зевнул.       — Пушистых снов, Вань.       Он угукнул и тоже закрыл глаза.       Будущее было туманно, но теперь он хотя бы не валялся на камнях хер знает где. Правда, он и теперь не знал, куда его занесло, но почему-то вдруг поверил, что попал куда надо. Оставалось только самое главное.       Проснуться утром этим самым Ванькой.       Ну или кем-то другим.