Оттепель

Был теплый вечер на даче у отца Илюхи, в воздухе разливалось ощущение спокойствия. Дым от шашлыков, которые заготовил Данила, плавно поднимался над деревьями, наполняя округу аппетитным ароматом. Разговоры у круглого стола перетекали один в другой, переходя от дружеских подколов к громкому, искреннему смеху. Александр Петрович, отец Илюхи, с улыбкой хлопнул Ермолаева по плечу, когда тот помогал Парадеевичу разжигать второй мангал, и начал рассказывать очередную забавную историю из юности сына, вызвав тем самым дружный хохот всех ребят. Фрама давно не чувствовал такой непринужденной, домашней атмосферы. С первой встречи Александр Петрович показался ему человеком душевным, с которым легко находить общий язык. Отец Ильи всегда интересовался его жизнью: спрашивал о стримах, проектах, о том, что нового происходит в его мире. Внимательно слушал, когда парень рассказывал что-то серьезное, и искренне давал советы. Это немного смущало брюнета, но постепенно тепло этой семьи окутывало его, стирая границы между «своим» и «чужим». Когда вечер близился к завершению, Илья и его отец начали укладывать ребят на ночь. Александр Петрович расстелил постели в гостевой, раздал каждому одеяла и подушки, а на прощание всех крепко обнял. Последним в его объятиях оказался Саня, и это прикосновение было для него настолько неожиданным, что внутри что-то ёкнуло. Мужчина прижал его к себе, словно давал понять, что здесь он в безопасности. — Держи этого оболтуса в узде, Саша, — с усмешкой сказал он, кивнув в сторону Илюхи. — Упрямый, как осел, может иногда себе навредить. А ты, я вижу, парень рассудительный. Редкость в наше время. Надежда на тебя. — Эй! Пап, я вообще-то тут! — Илья недовольно фыркнул, от чего все снова захохотали. Пожелав всем ребятам спокойной ночи, Фрама направился в гостевую, которую они с Илюхой будут делить. Даня с Лехой устроились в это время на диване в гостиной, а Саша Парадеевич получил отдельную спальню. Брюнет лег на спину, уставившись в потолок, и слушал, как где-то за стенкой отец Ильи и он сам негромко переговариваются перед сном. Эти звуки были чуждыми, как отголоски жизни, которая всегда оставалась для него недосягаемой. Воспоминания о собственном детстве вставали перед глазами: резкий запах алкоголя, крики, безразличные взгляды. Ермолаев никогда не знал, что такое отцовская поддержка. Всё, что связывало его с отцом, — это обрывочные моменты боли и обиды. Отчуждение и разочарование.  Когда Илья вернулся в комнату, он сразу заметил что-то неладное. Саша лежал, уставившись в потолок, погруженный в свои мысли, и на лице его застыло выражение, будто он был далеко отсюда. — Эй, ты в порядке? — тихо спросил Илья, присаживаясь рядом и дотронувшись до его плеча. Саша кивнул, но взгляд оставался отстраненным, и Яцкевич моментально это уловил. — Точно? — переспросил он, не отрывая от него глаз. Но ответа не последовало. Илья знал, что настаивать не стоит. Он устроился рядом на матрасе и, едва коснувшись подушки, уснул, тихо посапывая рядом. Но Саша продолжал лежать, прислушиваясь к его размеренному дыханию. Внутри что-то гудело, тяжело и бесформенно, словно всё невысказанное прошлое внезапно нахлынуло на него волной. Блять. Он снова думал о прошлом. Буквально один никчемный триггер, и он снова возвращается мыслями в этот ад. Его детство было полем битвы, где он боролся с ощущением ненужности и учился доверять только самому себе. Все эти разговоры, объятия и лёгкие, ободряющие хлопки по плечу оставались всегда чем-то далеким. Особенно больно было получать их от человека, который считается для кого-то отцовской фигурой. Хорошей отцовской фигурой. Тяжело выдохнув, парень осторожно отодвинулся и, стараясь не разбудить Илью, вышел на улицу на балкон. Он вдохнул свежий ночной воздух, и будто что-то хрупкое внутри него наконец дало трещину. Парень прижался к холодной стене, чувствуя, как слёзы бесшумно катятся по щекам. Эти слёзы были не от слабости или усталости, а от глубоко запертой боли, которая всегда находила выход в одиночестве. Он был счастлив рядом с Ильей, но иногда прошлое накатывало с такой силой, что ему было сложно дышать. Внезапно он услышал тихие шаги за спиной. Повернув голову, он увидел Илюшу, который стоял в дверях, слегка взъерошенный и всё ещё сонный, но тревога на его лице говорила о том, что он понял больше, чем Саня мог бы ожидать. — Саш… что случилось? — мягко спросил он, подходя ближе. Ермолаев вытер слёзы и попытался улыбнуться, хотя это давалось тяжело. — Да так… просто мысли, — тихо проговорил он, не в силах посмотреть в глаза Илье. Яцкевич молча притянул его к себе, обняв так, будто хотел защитить от всего мира. Саня, наконец, дал себе волю и обнял его в ответ, чувствуя, как долгожданное тепло проникает в самые холодные уголки его сердца. — Ты не один. — прошептал Илья, сжимая его крепче. Спустя пару минут объятий, Саша осторожно отстранился, чувствуя, как тень неловкости пробегает по его лицу. Ему всегда было стыдно за собственные слёзы — слабость, которую он почти не позволял себе показывать, особенно перед другими. Он отвел взгляд, словно пытаясь найти что-то в темноте ночи, и проговорил хрипло: — Прости, родной. Не хотел, чтобы ты это видел. Просто… редко так накатит, да и…  Илья крепче сжал его руку, не давая возможности отойти дальше. — Ты не должен извиняться. Не передо мной. Слышишь? Я сто раз перед тобой плакал. Получается, я тоже должен был извиняться? — Илья говорил абсолютно серьёзно. — Расскажи мне. Может, станет легче, ты ведь сам мне так говорил.  Фрама некоторое время молчал, будто боролся с самим собой, но затем решился. — Мой отец… ты знаешь, — слова давались с трудом, голос дрогнул. — Он был человеком, которого я не знал. Не понимал. Появлялся, исчезал, выпивал. Когда его забрали… в тюрьму, я даже не знал, что чувствовать. Он замолчал, будто слова застряли где-то глубоко внутри, и Илья мягко сжал его плечо, давая понять, что не нужно торопиться. Саня сглотнул, и глаза его заблестели. Он продолжил, уже почти шепотом: — Знаешь, так глупо. Вот… стоит мне увидеть отца с сыном, как здесь что-то болит. — он горько усмехнулся, указывая рукой на грудь. — Я не ждал от него заботы, но всё равно каждый раз… словно жду. А он… никогда не спрашивал, как я там, что со мной.  Брюнет тихо выдохнул, смотря куда угодно, лишь бы не в глаза.  — Я его не виню. Не держу зла… — он пытался продолжить говорить, но голос окончательно прервался, и Саня отвернулся, не в силах скрыть предательские слёзы.  Илья мягко подвинулся ближе, обнял его, тихо поглаживая по спине. Ермолаев не сопротивлялся, только чуть сильнее сжал руки на запястьях Ильи, пытаясь унять дрожь. — Всё нормально, — прошептал Эксайл, с теплотой прижимая его к себе.  Илья обнимал его крепче, чувствуя, как Саша медленно расслабляется, выпуская всё то, что годами запирал внутри. Он наконец позволял быть себе уязвимым. Илья бережно коснулся его щеки, вытирая слёзы большим пальцем. — Ты заслуживаешь тепла, Сань, — сказал он, глядя ему в глаза. — Заслуживаешь заботы, заслуживаешь спокойствия. И тот маленький Саня, который ждал этого от отца, он тоже заслуживал. Саня, дрогнув, закрыл глаза, чувствуя, как в груди разливается тепло, которое дарит только настоящий, искренний человек. Он, крепче обнял парня, его дыхание постепенно успокаивалось. Ермолаев не помнил, когда в последний раз позволял себе распахнуть душу так широко, не защищаясь. — Знаешь, иногда мне кажется, что… — его голос дрогнул, но он продолжил. — Что я не умею нормально чувствовать. Всё либо слишком сильно, либо как будто вообще ничего.  Яцкевич снова обнял его крепче, погладив по голове. — Я здесь. И я люблю тебя таким, какой ты есть, — мягко ответил он. — Ты пережил столько всего, Сань. Это нормально, что иногда тяжело найти баланс. Он тихо кивнул в ответ. Илья всегда умел подбирать нужные слова. Внезапно Ермолаев почувствовал, что воздух стал холоднее, особенно когда Илюха слегка поёжился, стоя рядом. Он молча усмехнулся, и долго не думая, пропустил свои холодные руки под футболку Ильи. Тот тут же вздрогнул и, не удержавшись, вскрикнул: — Саш! Холодно же, ты что творишь! — на его лице появилось выражение недоумения, которое тут же сменилось смехом. Саня тоже не сдержался и захохотал, обнимая его крепче.  — Ну вот, ты дурак, всё испортил, — улыбаясь, выдохнул он, покачав головой. — Такой душевный момент был.  — Ладно, дурак, так дурак, — Фрама улыбнулся и чмокнул Илью в лоб. — Пойдём, а то сейчас оба тут замёрзнем.