Stay close [будь рядом]

Смех детей стал медленно стихать, когда громкая трель звонка оглушительно прозвучала над их головами. Все еще подхваченные весельем перемены все начали расходиться по классам, но Тилла до сих пор не было видно. Иван стоял в дверном проходе, выглядывая из класса, надеясь, что его глупый сосед по парте успеет добраться быстрее, чем это сделает учитель и накажет его. Но стоило только подумать об этом, как в мертвой тишине коридора раздались оглушительные хлопки и первой из-за стены показалась только светлая макушка, а потом весь Тилл, еле удерживаясь на ногах при таком резком повороте, помчался в сторону Ивана так, что тапки грозили сорваться и отправиться в полет, нечаянно обязательно прилетев по лицу неосторожному прохожему. В следующий миг позади Тилла в коридоре появился чья-то высокая голова, и, прищурившись, Иван понял, что учитель уже настигал их. — Быстрее! — полушепотом зазвал он друга, проводя большим пальцем по шее и Тилл все понял. Когда парень по инерции залетел в кабинет, чуть не снося задние парты, Иван захлопнул за ним дверь с такой силой, что содрогнулись стены, а после молниеносно уселся на свое место, быстро пряча «награбленное» Тиллом в буфете по карманам их рюкзаков. Белобрысый, громко дыша через ноздри, грохнулся рядом так, что под ним скрипнул уже настрадавшийся от их дебошей стул, и вцепился руками в собственные штаны. Иван перевел на него взгляд и чуть не ужаснулся, — никакой конспирации! — а после запустил ладони в чужие, слегка влажные от пота волосы, стараясь хотя бы сделать из них что-то наподобие прически старшеклассника, а не поваленного забора, с которым обычно ходил Тилл. В следующий миг дверь в класс открылась с куда более протяжным скрипом, похожим на скулеж собаки, чем это было в начале недели. Мертвая, почти незыблемая тишина, которая нарушалась лишь чертовски громким дыханием Тилла, опустилась на класс. — Знаете… — после неловкого молчания в проходе учитель размеренным шагом двинулся между рядами, — только что видел, как какие-то старшеклассники были очень близки к тому, чтобы получить выговор и штраф за порчу школьного имущества, — говоря эти слова, он прошелся мимо их парты, осторожно указывая на выглядывавшую из рюкзака пачку молока. — Как мне повезло, что у нас в классе нет таких детей, — он по-доброму улыбнулся, но все знали, что это ловушка. Где-то сбоку, кажется, уже не выдерживая, прыскает Суа, на что получает тихий удивленно-ругающий возглас от Мизи и весь класс грохает. Учитель ждет около тридцати секунд, давая всем сбросить напряжение, чтобы после окатить их холодной водой. — Итак, — он кашляет, призывая к тишине, и поворачивается лицом к доске, беря в руки маркер и начиная активно писать. — Сегодняшний урок будет посвящен теме семьи в рамке программы этой недели, вы должны будете к следующему уроку подготовить доклад на тему особенностей и традиций, сложившихся в вашей семье… …Звенит звонок, и гам уже готов вновь подняться, оглушая всех вокруг. Тилл наконец-то выдыхает с облегчением, на этот раз ему не достаталось. — Тилл, задержись пожалуйста, — говорит учитель, глядя на него из-за своего стола. Рано радовался. Иван ждет парня у двери, беспокоясь о том, что тому, возможно, сильно досталось, он прикусывает губу и ждет. Вскоре Тилл выходит из класса менее воодушевлённый, чем был раньше, но не угнетенный или злой, значит, его не ругали. — Ну что? — стараясь скрыть волнение, спрашивает Иван. — За то, что я такой хулиган и проказник мне строго-настрого запретили делать завтрашний проект, представляешь? — он громко смеётся и хватает друга за руку, тот трепетно обхватывает разгоряченную ладонь в ответ и смотрит на чужую улыбку, будто завороженный. — Пойдем отметим это порцией удона! — и они покидают школу, не замечая взглядов, впивающихся в их затылки.

***

Тилл просыпается с ужасной головной болью после того, как весь вечер провел с Иваном в компьютерном клубе. Он еле-еле собирает себя по кусочкам, умывается холодной водой, наспех причесывается и выбегает из дома, чувствуя себя мишенью: сегодня Иван не зашел за ним. Тому надо было на какую-то суперважную встречу отец-открутит-мне-голову-тилл, из-за которой тот придет только ко второму уроку. Кажется, парень слишком сильно привык к тому, что за ним постоянно ходят хвостиком, оберегают и охраняют, Тилл поймал себя на этой мысли и застопорился прямо посреди улицы, ловя грубые фразы прохожих: это было неправильно. Он мотнул головой: в какой-то момент он подпустил Ивана слишком близко к себе, и уже было поздно что-то менять по прошествии стольких лет. Ладно, он просто устроит ему хорошую взбучку по приходе, раз тот все равно терпит его в любом виде. Летая в своих мыслях, Тилл пересекает школьный двор и замечает, что что-то не так, только оказавшись перед своим шкафчиком: — Какого чёрта?! — достаточно громко ругается он, даже не замечая, как все вокруг затихли и уставились на него. На его шкафчике по диагонали в правом нижнем углу была неровно наклеена черная лента, как у покойников. — Я начищу рожу тому, кто это сделал, — гневно бурчит он себе под нос, срывая и комкая ленту в дрожащих от злости руках. Теперь он был похож на бомбу с дымящимся фитилём: неизвестно, когда ветер подует сильнее, чтобы разжечь огонь. Поднимаясь по лестнице к своему классу, он почти не мог думать из-за ненависти, застилавшей его глаза. И он слишком поздно заметил, как на него смотрят; не так, как обычно: не со смехом, весельем или равнодушием, а с грязной жалостью, и чертовым презрением. Он почувствовал, как ему не хватает воздуха. В дверях класса, около стойки с информацией об учениках, собралась целая толпа зевак, абсолютно из разных классов, Тилл даже не уверен, видел ли их когда-нибудь до этого. Он протискивается между ними и его сердце с громким стуком ухает вниз: на его фотографии черным маркером размашисто написано «СИРОТА». Он машинально пятится назад, спотыкается и чувствует, как взгляды людей буквально пожирают его, сдирают кожу, выдергивают из суставов кости и дробят на кусочки. — Ох, Тилл, мне так жаль тебя, — говорит какая-то девочка, осторожно прикасаясь к его плечу. Голос её звучит приторно-липко, холодно, будто сама смерть. Он размашистым ударом руки отталкивает её от себя, понимая, что не может отыскать знакомые лица. Вместо этого все перед глазами плывет и смешивается в жуткую кашу. Шум вокруг нарастает, ему нужно где-нибудь спрятаться, ему плохо. Он чувствует, как чьи-то костлявые длинные пальцы медленно начинают сжиматься на его шее. — Эй! То, что ты сирота не дает тебе право обходится так с теми, кто проявляет к тебе сострадание! — находится какой-то защитник, что цепляется рукой в плечо Тилла и разворачивает к себе. Он не может сделать вдох. Хочется послать всех нахер, разозлиться и хорошенько вмазать всем этим людям, накричать и не показывать себя с этой стороны. Сказать, чтобы они засунули свою чертову жалость себе в зад и подавились ею. Но он просто не может собраться, его руки и ноги дрожат, бросает то в жар, то в холод. Нет сил сопротивляться. Тилл нервно оглядывается, вырываясь из липких касаний и утопая в шуме, он ищет глазами Суа, Мизи, Ивана, но того нет в школе и на этот раз он не рядом, не может его защитить. — Может, этот ублюдок вообще сам прикончил своих родителей, а?! — Теперь-то понятно, почему ему всё спускают с рук. Тилла бьет дрожь, он вырывается из толпы и напролом, опустив голову вниз, бежит в никуда, просто бежит, бежит и бежит. Он приходит в себя, когда обнаруживает, что сидит в углу туалета, находящегося на ремонте, прижимая колени к груди и нервно покачиваясь, не в силах унять свои трясущиеся конечности и ужас, поселившийся в его груди. Слезы безмолвно катятся по щекам, и он не пытается их утереть — знает, что бесполезно. Парень закрывает глаза и просто молится, чтобы это всё поскорее закончилось. Чтобы это всё оказалось глупой шуткой. Кошмаром. Чтобы Иван сейчас был рядом.

***

Иван, как и обещал Тиллу, приходит к концу первого урока, бросая тому быстрое сообщение, что он в буфете и может захватить ему что-нибудь. Когда ответ не приходит, он вздыхает и берет для него шоколадное молоко и кимбап, зная, что от такого тот точно не откажется, даже если сначала будет бубнить что-то о том, что он не девчонка и ему не нужно оплачивать еду. Вероятно, Тилла опять задержали, делая выговор за очередную глупость, которую тот мог сотворить, пока его не было. Или у него вовсе отобрали телефон, потому что он, как всегда, был неосмотрителен. Когда парень поднимается наверх, он уже чувствует, что что-то не так: атмосфера в школе гнетущая, а то, какие взгляды на него бросают мимолетом, заставляет напрячься и поймать себя на мысли, что что-то случилось и виновник этого торжества, вероятно, Тилл. Он заходит в класс и в этот миг воцаряется гробовая тишина, Иван останавливается в проходе и медленным взглядом обводит класс: некоторые одноклассники прячут лица — парень знает, что его взгляд иногда бывает слишком тяжелым для людей, Тилл однажды сказал, что из глаз Ивана на него смотрит бездна. Он дергается, когда замечает нечто странное, и медленно, затаив дыхание, подходит к стойке информации. Его будто пробивает током, и он почти роняет еду из буфета, когда видит изуродованную гнусным словом «сирота» школьную фотографию Тилла. Иван осторожно, будто в замедленной съемке поднимает руку и проводит подушечками пальцев по надписи: она не стирается, значит писали перманентным маркером, и фотография безвозвратно испорчена. Чувствуя на себе любопытные взгляды, почти кричащие вопросом, что же тот предпримет дальше, парень ставит свой рюкзак за парту и отправляет Тиллу короткое, но емкое: Где ты? А после поднимает взгляд к классу, заставляя холодок пробежаться по спинам одноклассников. — Кто это сделал? — спрашивает он достаточно спокойно, даже с некой нежностью в голосе, но кто-то дергается и отворачивается от него. В ответ тишина. В тот момент, когда Иван, чувствуя медленно накатывавшую на него ненависть, собирается повторить свой вопрос более грубо, в класс практически влетает встревоженная Суа. — Иван! — она приближается к нему и показывает что-то на телефоне. Все, кто в этот день смотрели на его лицо могли покляться: в тот миг что-то не человеческое показалось на нем, а оттого как вздулись нервы на белоснежном лбу, хотелось сжаться и спрятаться.

В тьуалете на тре тьем

***

Тилл отправляет ему сообщение и снова утыкается носом в колени. Он просто ждет. Ждет Ивана и хотя совершенно не хочет показываться в таком виде никому, особенно ему, но потребность в его присутствии оказывается намного больше. Спустя две минуты дверь туалета открывается, и парень уверен, что человек просто не может преодолеть такое расстояние настолько быстро, поэтому он боится, что это не Иван, что те люди пришли, чтобы вновь поиздеваться над ним, забить и унизить, причинить боль и упиваться ею, Тилл съёживается сильнее и прижимается спиной к холодной плитке. Уши закладывает, и он слышит только нарастающий с каждым ударом о грудную клетку стук его сердца, страх сковывает, обнимает за плечи, когда шаги медленно, со странной заминкой приближаются к нему. Парень сжимается еще сильнее, так, что становится больно. — Тилл, — зовут его. По телу бежит нервная дрожь, он дергается и еле находит в себе силы, чтобы поднять голову. Ему сложно смотреть вперед: его глаза болят, свет белых ламп бьёт слишком сильно, а слезы всё не перестают течь, поэтому он смыкает влажные веки и громко надрывно выдыхает. — Тилл. Иван шепчет, не верится, но его голос почти дрожит. Парень чувствует, как мягкие теплые ладони легко, будто пером, ложатся на его горячие щеки. Большие пальцы с нежностью касаются мягкой кожи под глазом, убирая слезы, которые все никак не хотят останавливаться. Он чувствует прохладное прикосновение чужого лба к его, покрывшемуся холодным потом, и замирает. — Тилл, — Иван осторожно берет его за руки, отнимая их от плеч, и только тогда он понимает, что вцепился настолько сильно, что на белоснежной рубашке остались рассыпные пятна крови. — Иди сюда, — его тянут на себя, и Тилл поддается. Падает на чужую грудь и с силой сцепляет руки за спиной, даже не думая о том, что это может быть больно. Он прижимается своей влажной щекой к груди, слыша громкое биение чужого сердца и сосредотачивается на этом. Большие ладони опускаются на его макушку и спину, осторожно и размеренно поглаживая. — Все хорошо, Тилл. — Все в порядке, Тилл. — Я со всем разберусь. Его собственное имя, слетающее с губ Ивана, заземляло. Казалось, только он мог обращаться к нему так: вкладывая абсолютно весь мир в четыре буквы. Он лежит, навалившись на него, наверное, около пятнадцати минут. Слезы наконец-то перестают безудержно стекать, глаза ужасно жжет, как и кожу под ними, вся рубашка под его щекой мокрая насквозь. Но он просто позволяет себе еще минуту остаться так, чувствуя такое нужное сейчас тепло, запах и присутствие. Тилл нуждается в том, что Иван был рядом. Он приподнимается на руках, потирая глаза и думая, как это всё неправильно. — Я… — дрожащим голосом начинает он, но его прерывают, ласково скользя ладонью по щеке и пальцами касаясь ямки за ухом. Иван смотрит на него расслабленным взглядом темных глаз, поглощающих в своем отражении Тилла целиком. Уголки губ лишь слегка приподняты, и парень не может, или не хочет, думать о том, что значит такое выражение лица. — Все хорошо, Тилл, — произносит Иван, когда тот закрывает глаза и отводит голову от ладони. Он достает телефон и его брови на мимолётную секунду хмурятся. Парень поднимается на ноги и поправляет брюки. — Куда ты? — о, его голос чертовски осип. — Есть одно дело, — говорит он и улыбается уже сильнее, будто думает, что Тилл не заметит разницы. — Умойся и перекуси, — не давая вставить и слова, он передает рюкзак в руки сидевшему на полу парню. — Как будешь готов, найди Суа, хорошо? Он дожидается, пока не получает растерянный кивок, а после, не оборачиваясь, оставляет его позади.

***

Иван был самым прилежным учеником. Он никогда не нарушал правил, не перечил, терпел абсолютно все; любая боль, любые слова осколками разбивались о стену, которую он выстроил. Это раздражало всех вокруг до белой трясучки, до налитых вен, до сцепившихся кулаков. Но ему было все равно на всех. Его считали равнодушным. Бесчувственным. Но они все чертовски ошибались. Ведь разбивая до крови костяшки рук об чужую челюсть, Иван чувствовал жгучую ненависть и ярость. Никакая боль не смогла бы заглушить это отвратительное чувство, разгорающееся в нем пожаром. И глядя на чужие перекосившиеся лица, он вспоминал трясущегося в углу Тилла и бил сильнее, не переставая. Ему будет все равно, если его заклеймят монстром, поставят на учет или он испортит всю свою репутацию, выстроенную годами работы его отца. Но никто больше ни за что и никогда не посмеет прикоснуться к Тиллу. Он обещает.

***

Тилл мысленно покрывает Ивана матом, после того как наконец успокаивается и чувствует, как дико хочет есть из-за стресса. Поэтому, уминая кимпаб за обе щеки, он нервно вздыхает и запивает его шоколадным молоком. Это нечестный прием, — думает он, когда наконец собирается покинуть туалет, спустя два прошедших урока — ему обязательно прилетит за это, но надеется, что тем ублюдкам, которые так подшутили над ним, достанется в разы больше. Тилл смотрит в зеркало и старается уложить челку так, чтобы она хотя бы чуть-чуть прикрывала его красные и опухшие глаза. Он останавливается перед дверью, делает глубокий вдох и выдох, а после резко выходит, в начале жмурясь от необъяснимого страха. Парень идет быстрым шагом, не поднимая глаз от пола, понимая, что не готов встретиться с этими жалостливыми взглядами еще раз. Но он вспоминает, что Иван просил найти Суа, поэтому ему приходится осмотреться, чтобы выловить в толпе знакомое лицо, и в следующий миг он не может справиться с ошеломлением: в коридорах будто стало тише и свободнее. Все ученики обходили его по дуге, расступаясь и отводя взгляд в сторону, будто опасаясь. Разговоры вокруг него прекращались или становились донельзя тихими. — Что за хуйня?.. — бормочет он и понимает, что такая перемена в настроении не могла произойти просто так. Он спешит к своему классу. — Суа! Он наконец вылавливает в толпе розовую макушку и Мизи, а другая девушка, как всегда, оказывается рядом. — Привет, Тилл, как ты? — как всегда до боли искренно и взволнованно интересуется Мизи, с ног до головы осматривая его тревожным взглядом. — Я… Я в порядке, — он чувствует себя неловко под таким надзором, поэтому спешит перевести тему. — Что тут произошло и где, блять, Иван? Суа поджимает губы и смотрит на свою девушку так, будто Тилл в чертовом заговоре. — В общем… «Бред» — думает Тилл, а ноги стремительно несут его по коридору. Иван, несомненно, был самым прилежным учеником, и это до безумия бесило: не человек, а кукла! Настолько идеально выточенная, что создавалось ощущение, а может ли он что-то чувствовать, есть ли у него какой-нибудь изъян? И вскоре парень, конечно, выяснил, что был неправ и Иван все-таки человек, но поверить в то, что тот мог ввязаться в драку — и, простите, заступаясь за него? чушь! бред! — он не мог. Если кого и ругали в их совместных проделках, так это только Тилла, так что в голове никак не укладывалось, насколько сильно нужно было задеть парня, чтобы он полез на кого-то с кулаками? Он до конца надеялся на то, что Суа ошиблась, очень глупо пошутила и сейчас он откроет дверь в медпункт и там никого не будет. Тилл застопорился перед входом, сжал кулаки и вошел. Медсестры не было внутри, и парень был готов выдохнуть, но увидел на одной из кушеток ноги, выглядывающие из-за шторки. Сердце остановилось. Нет, нет, нет, нет, нет. Он рывком отдернул шторку и его будто окатили холодной водой: на кушетке без сознания лежал с перевязанной головой один из его одноклассников, кажется, тот, что с утра не поскупился на пару ласковых слов. — Тилл? — он вздрогнул и повернул голову, где из-за шторки у соседней кушетки выглядывала глупо улыбающаяся голова Ивана. Парень молниеносно оказался рядом с ним, коленями прижимаясь к металлическому краю кровати, и хватая Ивана за щеки. Беспокойство внутри груди, что мешало ему нормально вздохнуть все те минуты, которые он не видел парня, исчезло. — Ты придурок! Просто самый большой дурак, идиот, мудак, болван и- Слава богу, ты цел. Он резко прервался, когда на его ладони приземлились чужие, обмотанные бинтами руки. Тилл посмотрел на них и сжал щеки Ивана сильнее. Тот лишь улыбнулся ярче и прильнул ближе. — Гребаный засранец, — стоя между его ног, сказал он, жмурясь от злости. — О чем ты думал? — Тилл задрал голову к потолку, чувствуя, как начинают рдеть его уши. — О тебе? — игриво спросил парень, губами поворачиваясь к теплым ладоням на его щеках. — Боже, ты просто тупица, Иван! — прошипел он, чувствуя, как ухмылка «пострадавшего» становится сильнее за его рукой. — Как ты собираешься разбираться с этим дерьмом? Тебя же выпрут из школы! — он вновь опустил голову к его лицу, замечая этот хитрый взгляд темных глаз, который не сулил ничего хорошего для Тилла. — Ты волнуешься? — Пф, что? — дергается он, как от удара. — Я волнуюсь? За кого? За тебя?! — напыщенно и очень плохо скрывая дрожь в голосе, он пытается убрать свои ладони, но его останавливают, обхватывая за талию. — Не отталкивай меня, Тилл. Он не может посмотреть на Ивана, потому что уверен, что все его лицо и шея пылают алым: стыдоба. Вместо этого он упирается ладонями в крупные плечи, когда его пытаются притянуть ближе. «Неправильно, чертовски неправильно», — думает он и теряется, когда руки Ивана в миг оказываются под его рубашкой, прохладными пальцами ведя по пояснице. Последний пользуется этой секундной слабостью — Тилл уверен, это был его наглый план — и утаскивает парня к себе на колени. Тот, дрожа и будучи не в силах дать отпор прячет лицо в ладонях, все еще принципиально отказываясь смотреть на Ивана. — Тилл, — шепчет ему куда-то в грудь, и он не может не дернуться. — Взгляни на меня, ну же. Он мотает головой и, кажется, Иван теряет терпение, потому что чувствует, как прохладные руки скользят выше к лопаткам, а губы осторожно и сухо касаются его рук. — Все-все-все! Хватит! — кричит он, отрывая вспотевшие ладони от лица и упираясь ими в собственные напряженные бедра. — Прекращай, — выдыхает он. — Тилл. — Ну?.. — он все еще не смотрит на Ивана. — Тилл. — Да говори уже. — Тилл. — Да что?! — не выдерживает он и поворачивается, в следующую секунду понимая, что этой оплошности только и ждали от него. Последнее, что он успевает заметить, это ослепительную улыбку и голодный взгляд, когда с его губ нагло скрадывают все ругательства и прижимают ближе. Тиллу кажется, что он в ромкоме, во сне или вообще умер. Но он чувствует жар, исходящий от нежных губ Ивана, и тонет. Это не неправильно, это ощущается так, будто Тилл может дышать впервые за долгое время. Он на секунду отрывается от него, чтобы вдохнуть, прежде чем его губы вновь жадно целуют. — Подожди, — сдавленно бормочет он, пытаясь отдышаться. Иван ненасытен, — стой… — Прости, — шепчет тот в ответ, перемещая поцелуи с губ: он выглядит помешанным, зависимым, когда покрывает мягкими невесомыми поцелуями все его лицо, не останавливаясь. — Хватит! — Тилл прижимает ладони к его лицу, потому что парень не знает меры, а потом жалеет об этом, когда Иван начинает целовать его прижатые руки. — Боже, идиот, уймись уже! Он резко прижимается губами к губам Ивана, приоткрывая их и разрешая полную свободу действий. Это странно, это заставляет его дрожать, быть слишком чувствительным к касаниям рук, все еще блуждающим по его спине. Но это ощущается хорошо, правильно и Тилл бы соврал, если бы сказал, что ему не нравится. Звенит звонок и парень вздрагивает, машинально вскакивая с ног Ивана. Он впервые смотрит в его глаза за время их поцелуя и теряет дар речи: видит бескрайнее море из чувств в глазах, и чем дольше он смотрит в них, тем ему тяжелее оторваться. Он сглатывает и отводит взгляд, потирая горячую шею. — М-мне пора на урок! — буркает он собирается уносить ноги, но его нежно берут за руку, останавливая; оборачиваясь, он видит, как Иван губами касается его костяшек и чувствует, как низ живота начинает покалывать. — Тилл? — Что?.. — Не убегай. — Да пошел ты, идиот! — он, краснея еще сильнее, вылетает из медпункта, оставляя Ивана с его чертовски привлекательной улыбкой один на один.