По-ахматовски

Она не знает, как в других комнатах, в ее комнате — крыша текла до нее, будет течь. Она себя успокаивает прошлым и будущим, в которых ее уже не станет. За общей кухней она видела разных. Никто в тех двух комнатах не остается надолго. Она в доме третий год, и чувствует дом, как проходной двор, а двор вокруг домов не проходной — люди редкое явление. Есть кто снимает комнату посуточно, и не трудится вымыть за собой посуду. Есть кто на месяц-два и не трудится вымыть за собой посуду в последний день. Был кто — и этот кто старик, в той первой комнате, в самом начале еще. Старик снимал комнату на шесть месяцев, умер на шестой день. Она не дозванивалась квартиранту три дня — дух стоял повсюду. Она еще отхлебывает водку, самую малость, по-ахматовски, закусывает горбушкой черного хлеба, снова. — Здравствуйте, Соня. Новый сосед из той комнаты, в которой умер старик, — ей не нравится не по-ахматовски, но залпом. У него уже седина на висках, а выкает четвертый день. Первый и второй день она могла понять, но вчера она сказала: «Вы лучше на «ты», Олег Яковлевич. Мне такое отношение слишком официально», — а он похихикал; чему похихикал? Она отпивает до конца из граненной рюмки, младеницы граненного стакана, дополна, но столько на донышке, что тоже выходит по-ахматовски. Она не читала Ахматову даже по-ахматовски, но часто слышит от тех трех женщин: «Ну, девчат, по-ахматовски». Те три женщины — частые посетительницы, присаживающиеся за столик никому не нужный, рядом с кладовкой. По чуть-чуть те три женщины из той пятой школы, которые учительницы, которые образованные, — медленно, по-ахматовски заканчивают: «Эй, ты. Как тебя? Соня!» — Что ж вы, Соня, шоколадкой не угощаетесь? Она сидела в полумраке, а он открыл холодильник, полумрак осветил. — Я же вам говорил, меня с днем рождения на работе поздравили, а я сладкое не ем. Ее на работе не поздравляют с днем рождения. У нее день рождения сегодня. Но она выпивает за смерть матери. Так положено. Она день рождения и так, и этак не отмечала бы — у нее пятки и поясница не для дня рождения после рабочего дня, ноют. Ушами она еще там, в забегаловке, где «Эй Соня» с хромотой перемежается меж столиками. Нос чувствует водку и ту, и эту — будто все есть водка. Раз уж она не может поныть за мать, ноющие пятки и поясница очень кстати, считает она, крыша — тоже. — У меня крыша течет, — говорит она. — Да, — говорит он, — это сейчас у каждого. Соня удивляется. — У вас тоже? — И у меня. — На кухне не течет. Он хихикает снова, и она не понимает снова. — Что вас рассмешило? Он вздыхает, цепляются металические ножки за половицу, и он медленно садится. — А что вы одна пьете? — Хотите? — Не откажусь. *** Она рассказывает ему про старика, умершего в его комнате. Уже не разглядеть черт, все в звуке, искаженном половиной выпитой бутылки, но сейчас звук не искажен, звука нет. Соня жалеет о рассказанном старике, ей бы тоже было неприятно, узнай она о смерти под ее потекшей крышей третьей комнаты, но она знает — в этой комнате при родах умерла ее мать. Ей сказал старик, пока еще был жив. — Это мой отец. Тот старик. — Как необычно. — Что необычно? — Ваш отец рассказал мне про смерть моей матери. А я вам про его смерть. — Что же тут необычного? — Вы считаете, нет необычного? — Я считаю, что это все подстроено. — Кем? — Вампиром. — Вампиру нет до нас никакого дела. — Вы так считаете? — Будь я вечно, такое, как мы, меня бы не интересовало. Она водит языком от мудрого к мудрому — там соринки черной горбушки, перегарные соринки, горелые соринки. Он жует шоколад, сам не понимая зачем, откусывает снова, забыв даже подумать: «Зачем я его ем?» — А вы когда-нибудь видели Вампира? — интересуется он, и только звук. — Издали. В детстве. С голодом в два дня. С мерцанием мошек и темнотой в глазах. Вряд ли такое можно назвать «видела». А вы? — Участвовал в марафоне. Тоже совсем на мгновение, — говорит он и тут же добавляет: — Соня, давайте его убьем. — Вы перепили. — Неужели вы не хотите его убить? — Его все хотят убить, но разве у кого-то вышло? — Так все думают, и в итоге — никто не убивает. Надеется на ближнего. А, может, это нам под силу. Она на ощупь находит его рюмку, его ладонь на рюмке, ее ладонь на его ладони, которая на рюмке. Она проживала это не раз. Это он его отец, она — своя мать. Ей еще предстоит родить дочку и погибнуть при родах под потекшей крышей, ему увидеть ее дочь и умереть, чтобы дочь рассказала ему, как умер он. А Вампир будет жить. Никто Вампира не убьет. А пока Вампир жив, как вечность, она будет своей матерью, а он своим отцом. Она себя не может успокоить прошлым и будущим, в которых ее уже не будет — поэтому говорит: — Давайте попытаемся. — Что попытаемся? — Убить Вампира. *** К Вампиру они не могут подступиться близко. Они всегда на шаг позади, как локоть поцеловать. Она теряет надежду. Он теряет надежду. Она не знает, что он теряет надежду. Он не знает, что она теряет надежду. Потому они надежду теряют, но не потеряли — они надеются на надежду друг друга, вот и не потеряли надежду. *** Они подступаются к Вампиру очень близко. Это происходит после третьих суток без сна. Они бродят по длинной тропинке, справа от них ее сон, слева — его сон. С каждым новым шагом тропинка реальности растягивается жвачкой детского бирюзового цвета. Их сны над ними уже соприкоснулись. Так ее сон рюмками-звездочками освещает им дорогу, по этим рюмкам-звездочкам кузнечиком скачут его смешинки. Им приходится держаться за руки, чтобы не упасть в бездну под жевательной тропинкой. Скоро бирюза становится тонкой ниткой, и он идет впереди, аккуратно, чтобы не разорвать нить. Она идет следом, у нее с координацией дела обстоят хуже — она то и дело норовит рухнуть, потому он вызвался идти впереди. Он останавливается, и она врезается в его спину. — Обрыв. Не пройти,— говорит он. — Вон. Вампир. Видите? Она прыгает воздушным шариком, и приземляется на его плечи, потому что за мужем не разглядеть после мужа. Нитка волнится от ее прыжка, он едва выстаивает, и просит ее замереть. Вампир, стоя в пространстве, хохочет их замиранию. Над ними взрываются хихиком рюмки-звездочки в фейерверки из капель водки; это их атака, они хотят опьянить Вампира. Но пьянеют сами. Он делает шаг, и они вне нити. Ничего после них, ничего до них. Они теряют себя под ощущение: «А в никуда и в никогда, как поезда с откоса», — это есть Вампир, Вампир есть это: «А в никуда и в никогда, как поезда с откоса» — это есть Вампир, Вампир есть это: «А в никуда и в никогда, как поезда с откоса». — Инкубатор, тра-та-та, тра-та-та, — говорит он. Ее это заводит, она истекает, вздувается и становится большой-пребольшой. Он находит в ней лазейку и взбирается. Он по ее сосудам, испивает соки по-ахматовски, изживается в ней, хихикает-хихикает-хихикает хихиком инкубатор тра-та-та тра-та-та, ее заводит, хихикает-хихикает-хихикает инкубатор тра-та-та тра-та-та, ее заводит, хихикает-хихикает-хихикает комар, летает над ними комар, раздетыми ними, нагими на кровати, под текущей крышей. Она хихикает его хихиком, который в дочери от него внутри нее, в дочери которая она и он. Она и он снова родят их. — Эй, Соня, принеси-ка мне водочку. Они пьют ее по-ахматовски, не убив Вампира.