Лунная метка

Начиналась лёгкая паника. Опускалась темнота, и первые намёки на холодную ночь превратились в очевидную реальность леденящей дрожи. Несмотря на волчью форму и мех, холод окутывал и забирался внутрь, вымораживая даже там. В их стае были тёплые, но не слишком уютные дома. Чонгук жил в том, что был рассчитан сразу для нескольких волков. У пар были отдельные, у вожака личный, а он теснился с теми, кто не прошёл ещё обряд или теми, кто носил метку одиночества. Преимущественно оскорблённые и злые, считающие несправедливость — единственной основой их жизни. Они носили метку, чувствуя унижение. Такую же, как у него самого. Выжигающую блёклую луну на груди. С разницей в том, что он сам не чувствовал в этом ни проблемы, ни отчаяния. Принимая, как должное. Хотя в стае считалось наказанием. Но ему теперь не надо тесниться в том доме, слушать недовольство от старших волков, каждый день понимать свою неправильность из-за отказов слушаться беспрекословно. Он шагал медленно вперёд по тёмному лесу, осматриваясь. Метка на себе болезненно ныла, он её старательно игнорировал. Мрачные ветви деревьев, шум и скрип на ветру, ощущение полной измотанности, болезненного дискомфорта. Оборотень, шагающий волком, а в лесу чувствовал себя лишним кусочком, выпавшим из другой коробки. Настоящим чужаком и пародией на тех, кто были в родной стае. Пытаясь отбросить мысли и такую мелочь, как поздний осенний ветер, он шёл дальше. Волчьи уши были торчком, на стороже и готовности к любой опасности. Запах стаи отдалялся всё дальше, маячив позади, а он сам отдалялся в это время вперёд. Увеличивая расстояние и пропасть между ними навсегда. В боку ныло от раны, потому что уйти молча он не смог, нарвавшись на неприятность. В груди взрывалось от метки. В душе выло раненным зверем от тоски, обиды. Хоть и очевидного итога, но болезненного. Хотелось прижаться к земле, вплющиться в то, что пряталось под упавшими листьями и просочиться в скрытый нижний мир без переживаний. Если он, конечно, существует. Чонгук не был уверен. Потому и продолжал идти, не зная путь. Ощущалось одно стабильное ничего, которое никак не помогало и не улучшало состояние. Чутьё только слабо подвывало. Почти неуловимо. Если бы не обострённое внимание из-за полной луны, то и вовсе не услышать. Хотя он не мог понять, о чём ему тихо пищит и чем пытается помочь облегчить боль. Впереди виднелись только мрак и одиночество. Тоскливо висели прибитыми ночными лесками. Они болтались и скрипели от каждого вздоха. Вдох — напоминание и отчаяние. Выдох — пустота в груди. Он посмотрел на небо, полная луна смеялась над ним, размазывая смехом звёзды, осознанно наградив. Сегодня ночью он был под слабым лунным светом, что должен был указать волку на пару. Обряд проводился стабильно раз в год, лишь в осеннее полнолуние каждый в стае мог найти себе того, с кем должен был разделить мир на двоих. Обычно каждый понимал раньше, чувствуя своего и трепетную связь с кем-то определённым. Ещё никогда не случалось, чтобы луна ошиблась и дала волку в пару не того. Она была закрепителем союзов, подтверждала. Кивнув во тьме, обливая столпом ярких тёплых лучей. Чонгук был под светом, не тая надежды, ведь знал, что его пары нет. Да и не желая резко её получить среди тех, с кем всегда был чужим. Раньше ему твердили старшие, что только окажется в этом сиянии, то поймёт, сразу почувствует. Он и почувствовал сегодня. От абсолютно безразличной пустоты, без трепета или предвкушения, до слабой боли на груди. Там сияла выжженная блёклая луна, означающая, что он обречен быть один. Луна на небе снова подтвердила знание, ему никого здесь не было для души и сердца. Никто бы не затронул его на скрытых уровнях. Тех, что прячутся глубоко внутри. Он знал, что поступил правильно, и его уход был логичным исходом. Единственно верным. Ведь Чонгук всегда выделялся. Возможно, не там родился, возможно, не тем. Он всегда был своевольный, что в стаях не ценилось. Уважение строгой иерархии, послушание, хождение на охоту и приказы, когда надо другим. Он отдалялся от стаи, от их тайной связи, которой с детства заставляли послушно следовать. Место, где ему должно было быть лучше всего, становилось тюрьмой, которую хотелось взломать. Останавливал всегда страх. Незнание, что будет дальше за стенами послушания и установленных нареканий. Невидимый стражник, не пускающий дальше. Сегодня же, бросивший оружие на землю, в понимании. Так будет лучше. Чонгук ушёл. Самостоятельно, никто не гнал. Жаль, что тихое прощание и уход обернулись дракой напоследок от брошенных в спину слов вожака "такого никто и не примет". Он не сдержался. Естественно, получив от других разом. Рана была глубокой, но, тем не менее, не такой болезненной, как приобретенное одиночество. Теперь не моральное. Он старался заглушать поскуливание в груди от зверя, который царапал когтями изнутри, вырезая себе путь на волю, чтобы и снаружи задушить. Слабые нити тянулись вперёд, вели куда-то в неизвестность. Чутьё взвывало, бережно помогая. Чонгук шёл тропой к поселению, что было ближе всего к лесу. Стаей они никогда близко не подходили к людям. Недоверие и негласная вражда от разницы видов были укреплены едва ли не целым веком. Чонгук и тут не сходился во взглядах, считая пережитки прошлого — глупым способом оправдать невежество. Его не понимали самые близкие. Он не понимал никого. Взаимность была точкой непринятия. Он не любил искать отличия, не любил беспрекословное подчинение, и не любил делить всё на чёрное и белое. Никто, вероятно, не был удивлён, когда в эту ночь он получил метку одиночества. Как и он сам. Не было смысла жалеть себя или бежать искать утешение. Он просто шёл, также не ожидая помощи от людей. Надеясь, всего лишь там найти крышу над головой, спрятаться и отогреться. Хватило бы только сил на трансформацию обратно в человека, и он бы замаскировался. Попытался бы вписаться в их рамки, снова засовывая себя неправильно в ненужную фигуру. Он чувствовал в районе груди жжение, ему обжигало кожу и то хрупкое и жалкое, что было под ней внутри. Если бы только набраться немного сил, начать всё заново, без стаи и указов. Мучиться от боли в груди, но зато ощущать жизнь в теле. Он лишь прикрыл на секунду глаза, дав себе передышку от этой страшной ночи, обессиленно рухнув на крыльцо маленького дома. Здесь почему-то всё болело меньше. И тело, и душа, и мысли. Лишь мгновение, но в теле слабость и у груди не пекло. А когда в следующий раз открыл глаза, по ним бил яркий солнечный свет. Чонгук испуганно протёр их рукой, не понимая, как мог настолько ослабнуть, что без сознания провел целую ночь. Вопреки всему, впервые за долгое время, пробуждение казалось чем-то тёплым. Первое, что хотелось сделать — глубоко вдохнуть аромат выпечки и теплый воздух. Чистый, ласковый, совсем не такой, как в прошлую ночь. Не заледенелый ужас и пустоту одиночества, а приятное дыхание солнца. Смазать им лёгкие, заклеить трещины и дышать. И хочется лежать так день, может месяц, пока голова не начнёт кружиться, а тело ощущаться невесомым. Однако непонимание и мягкость под собой вызывали тревогу. Человек, сидящий рядом с кроватью в кресле, вызывал интерес. Маленькая комната окутывала непроизвольным ощущением спокойствия. Атмосфера опутывала нитями покоя. Контраст и противоположность ко всему тому, что было раньше. Вместо тьмы и холода, вместо леса, где было пусто — дом. Настоящий дом. — Где я? — голос дрогнул, Чонгук откашлялся, дрогнув следом, смотря на незнакомца. Попытался встать с чужой кровати, ухватившись за бок, но вздохнул, сев обратно. В форме человека выглядело плачевно, хотя и было обработано. Ранами он не занимался никогда, предпочитая оставлять любое ранение на самотёк и регенерацию волка. Но здесь даже она не помогала так быстро, получив сильнее обычного. Человек рядом оживился, отложив книгу в сторону, тут же дав всё своё внимание. Концентрируя его так очевидно и смущающе, будто Чонгук был неизученной чёрной дырой, умеющей погружать в себя. — Волчонок, тише, дай ране чуть зажить. Ты у меня дома, — человек почему-то ласково улыбался, поднявшись со своего места. Видимо, в этот самый момент, когда он встал и подошёл, в жизни Чонгука всё хлопнуло, встав по местам. Может быть, луна сейчас где-то тускло мигала за утренними облаками, спрятавшись, издеваясь над его растерянностью, точно зная, с кем он сейчас. Все вынесенные преграды: и пустой неуютный дом, где жил, и бесконечный холод, и даже боль от метки — исчезали, стоило ему подойти. Его шаг ближе — уносится прочь пережитая боль. Его рука ближе — сбивается с ритма сердце. — Ты же человек, тебя не пугает, что я оборотень? — Чонгук испугался сам за двоих, часто задышав. Испуг был не от того, кто протянул руку. А от чувств, что эта рука протягивала. Чонгук глубоко вздохнул, принюхиваясь. Волк внутри миролюбиво посапывал, и это означало полную безопасность. Никакого малейшего намёка на подвох. Человек не вызывал опасность или желание немедленно обратиться, обороняясь, как бы Чонгук сам не пытался накрутить свои чувства. Он смотрел, широко раскрыв глаза. Волчьи нити и чутьё вились к нему так очевидно, что метка горела, пылала. Не болью, а новым и более сильным пламенем. Волки никогда не выбирали человека. Вернее, не пытались дать шанс. Но Чонгук был в стае чужаком, видимо, не напрасно. И, смотря теперь на кого-то, с кем за несколько минут рядом был настоящим, чувствовал себя собой. Упрямцем, не любящим запреты и правила. Непослушным волком и человеком. Нежным романтиком, в груди держащим всё это время нетронутое сердце, оберегая от других. Чтобы верно и празднично отдать кому-то правильному. — А должно пугать? — уточнил, и голос его забился в мозг, устроившись там на повторе. Этот человек был явно странный. Явно правильный. Улыбался зачем-то красиво, в глаза смотрел настолько открыто, что хотелось спрятаться под одеяло, лишь бы не так нагло вскрывал и разбирал на части. Чонгук доверял чутью, но не понимал, чему доверяет парень, тянущийся к нему. У него пушистые русые волосы, что были непослушно собраны в низкий хвост. У него были глаза, точно карамель расплавленного солнца. У него была непринуждённая улыбка, такая простая и в то же время понимающая. От него тянулись нити прекрасного, собирающиеся в единственно-верное чувство комфорта. Чонгук знал о себе, что в человеческой форме тоже был неплох, и накачанное тело, и густые чёрные волосы, и непозволительно тёмные глаза. Но рядом с ним терял себя в непонимающую кляксу, булькающую на полностью выдуманном языке, что запуталась в своих ощущениях и собственном понимании. — Хотя бы волновать должно, мне кажется, — Чонгук откидывается обратно на подушку, нагло пропитываясь новым запахом. Этот запах определённо нравился куда больше прочих. Он лежал в чужой кровати чужого дома полуголый с обработанной раной. — Меня больше волнует, что ты ранен, думаю с остальным можно смириться, — отвечали расслабленно и спокойно, будто знал его всю жизнь, теперь же помогая старому другу в беде. — Я слышал, волки держатся стаями, — говорит, успев взять полотенце, обтирая им по груди и ниже к ране. Чонгук прикусил губу непроизвольно, не сумев скрыть мурашки, бегущие под мягкие пальцы. Он лежал в обретённом доме обретённого счастья. От человека пахло добротой. От него пахло интересом и взаимным непониманием от того, как быстро кто-то может врезаться в спрятанное одиночество, вырывая его каждым вздохом. Чонгук мог расслабиться и довериться, он это знал, чувствовал. Рядом был тот, кто казался солнечным собранием всего любимого и бережного. — Ну, только не те волки, кто не вписались в стаю, — отвечает, наблюдает, изучает. — О, так выходит ты волк одиночка? — человек улыбнулся, разбивая на осколки его звон прошлой ночи. Хитро смотрит, видит насквозь. — Ну, пожалуй, — пожимает плечами. Их разговор был простым. Совершенно не так, как могло сложиться у незнакомцев. Но совершенно так, как могло сложиться во взаимном. — Не волнуйся, и отдыхай, сколько нужно будет, я не гоню, — он убирает полотенце, обратно смотрит, также в ответ изучает. — И меня зовут Тэхён, — добавляет важное знание. «Тэхён» — имя того, кто будет под полученной меткой. Вместо одиночества новое заклинание. — Чонгук, — отвечает, кивнув, стараясь хоть немного держать лицо и не хихикать глупо. — И почему ты так добр? Когда глаза в глаза напрямую, без нарезок из картинок притворства, можно было спрашивать, не боясь. Тэхён просто смотрел, и это было вовсе не просто для сердца. Оно чувствовало, знало, что этим взглядом к нему хотят пробраться. — Ну, потому что волки одиночки бывают не только среди оборотней, считай так, — ответил легко, щёлкнув по носу, двигаясь ближе. Опрометчивость правит мозгом. Слезливый шёпот несчастного правит сердцем. — Я не понимаю. Разве хочется делить свою территорию с чужаком? — Я не против такого чужака, если обещаешь не метить. Чонгук выгибает бровь, усмехнувшись. — Не метить дом обещаю. «Тебя пометить поцелуями обязательно» — невысказанное. Он не думал до этого о чувствах, как и о том, что его спасут однажды. Притащат раненного волка к себе в дом. Маленькими и крепкими узлами привяжут, забирая сердце в заложники, что не выбраться. Это не о правилах и времени, но о верном порыве. Чувстве тепла и свободы. Неприкрытом и ответном, пронесённым через глаза. Чонгук провёл в его доме всего ничего, а казалось, что всю жизнь. Всю ту жизнь, о которой мечтал. И именно здесь, в этом центре всех его скитаний, был потерянный дом. Место, куда он долго не мог дойти. Терялся и падал, метку одиночества получил, из стаи ушёл, а оказался там, куда собирались все его дороги, куда и пытался заветный указатель довести. Иногда требуется время, чтобы решить или понять. Иногда достаточно секунды, чтобы узнать своё. Он не знает, сколько прошло в его случае, вероятно, мгновение от его взмаха ресниц. Но он знал, что дом, который всегда был мечтой в отголоске сознания, находился именно в этом месте. — Я почему-то чувствую покой. Не знаю даже, это можно лишь ощущать, — а озвучил не тот, кто был волком. Укрепляя хрупкую нить между ними. Одновременно прочную, серебристого цвета. Тэхён сидел рядом, а, казалось, забирался в это же время глубоко в душу. Ковырялся там, глазами своими бессовестно-прекрасными вскрывал самые верхние слои, чтобы пробраться глубже и узнать то, чего, вероятно, сам Чонгук ещё о себе не знал. — Спасибо, что не оставил, — вылетает то важное, что будет началом. И не вспомнить когда, может не так стихийно как кажется, а вполне закономерно, что-то внутри щёлкает, зацикливает и заставляет смотреть. Тэхён, чудесный пленитель сердца, сжимает руку и поглаживает большим пальцем. — А что у тебя на груди? Не подумай, что я пялился и всё такое, — касается кончиком пальца. — Ну, возможно немного пялился. Чонгук от него готов выть прямо здесь, послушно бегать, виляя хвостом. Он не думает, отвечая: — Это в нашей стае называют "лунный отказ", — без боли и горечи, — я был с этой меткой, казалось, раньше, чем она появилась физически на мне. Она значит, что в стае у волка нет пары. Не в плане, что может быть, она ещё не родилась, а вообще, — делится впервые, смотрит не на метку, а за эмоциями. И в душе вместо ужасов, тоски, одиночества разом теплотой блестит солнечное море. Оно согревает, укрывает, в нём и утонуть с удовольствием. В глазах, что смотрят с нежностью и пониманием. В человеке, кто всегда был тем, куда и рвалась душа. Вместо тысячи пустых дорог к единственно нужной тропе. Может быть, сюда и вёл его инстинкт. — И как быть с такой меткой? — Я полагаю потерять сознание на крыльце и очнуться в доме того, кто мог бы... эту метку уничтожить. И вместо ненужного признания стаи, вместо указания на кого-нибудь из тех, кто всегда был рядом, ему нужно было уйти с начала. С того ощущения пустоты и понимания. Чонгук взял за руку в ответ, сжимая. И свои глаза не скрывает, надеется на прямой путь, чтобы без слов всё понятно. Так было спокойно, чувствуя руку в своей, поглаживая непроизвольно. Нити тепла и комфорта плелись в огромный кокон. Будто он был не волк, а паук, который стремился замотать себя в приобретённое внезапно чувство уюта. Узлом вязались чувства. Он знал, что в своей стае был лишним, но будучи здесь понимал, что, кажется, нашёл свою стаю. И даже целуя этого странного, родного, человека тем же вечером в губы, чтобы намеренно показать решимость остаться, он знал, что его новая стая была правильным домом. А привкус вместо привычного и давно изученного горького меняется на то, что готов пить каждый день. Почему-то в его стае всегда верили лишь в одну истину. Либо свет лунных нитей укажет на пару, либо значит навсегда остаться одному. Метка не была проклятой, Чонгук понимает. Особенно теперь. Она указывала на знание, что стоит искать дальше. И болела, жгла на груди не от наказания, а чтобы на месте не стоял. Шёл, куда вело бы сердце. Где волк будет не грозный зверь и хищник, а ласковый щенок. Метка в виде луны никогда больше не болела.