so high school

      Джошуа был красивым.              Джонхан не то, чтобы разбирался в людской красоте или что-то вроде, но первой его мыслью при виде Джошуа было «он просто пиздец, какой красивый».              Облаченный в приталенный клетчатый пиджак, в брюках в ту же самую клетку, в идеально выглаженной белой рубашке… да кто он, черт возьми, такой, и как он может выглядеть настолько идеально? Юн отчаянно витал в облаках, не обращая внимание на то, что знакомство новенького с классом уже завершалось, а сам «Мистер Идеал» уже выбирал, куда бы ему присесть.              Юн настолько забылся, что даже и не понял, что Сунен, с которым он обычно сидит, болеет уже вторую неделю. Значит, одно из немногих пустых мест в кабинете — рядом с ним. И это значит…              — Привет. Я сяду? Можно? — с очень хорошо уловимым американским акцентом поздоровался Джошуа, стоя рядом с партой Джонхана, и Джонхан просто… ох, черт.              Джонхан обезумел. Он лишился рассудка в тот же момент. Ни больше, ни меньше. Но, ничем себя не выдавая, бросил слегка заинтересованное «да, конечно», после этого сразу же утыкаясь взглядом в свою пустую тетрадь.              На удивление, сидеть сорок пять минут рядом с Джошуа, смотря не на него, а на доску, оказалось вполне приемлемым испытанием. Хан вполне мог с этим справиться, пока не давал себе думать дольше секунды. Но урок закончился, и, чтобы собраться и пойти на следующий, ему пришлось повернуться, и боже, блять, мой, да какого черта он — буквально самый красивый человек на планете Земля?              Джонхан никогда не задумывался о своей ориентации. Он знал, что Джун, один из его друзей, «работает на оба фронта» (как он сам говорил) и питает какие-то интересные чувства к Сю Минхао, классом младше, с которым он ходит в один и тот же кружок актерского мастерства. Он знал, что Сунену нравился их одноклассник Джихун. Насчет себя он не знал ничего. Всю жизнь ему нравились только вкусная еда, тусовки с его друзьями и целоваться с кем попало на тех же самых тусовках.              Джошуа заставил задуматься.              И Джонхан задумался. Настолько крепко, что все несчастные занятия пролетели куда-то мимо него. Джонхану было неловко за свои мысли, ведь объект его размышлений сидел буквально по правую руку от него, но что еще ему было делать? Звонок с последнего урока отзвенел, и все вокруг поскорее засобирались домой; Джонхан же запихивал все свои тетрадки в сумку с черепашьей скоростью, надеясь, что Джошуа тоже не решит торопиться, и они как-нибудь, по счастливой случайности, выйдут из кабинета вместе, а там, может быть, заобщаются, а дальше уже пошло-поехало.              Джошуа покинул класс чуть ли не одним из первых.              На лавочке возле аудитории его ждал только Джун, жующий какой-то батончик и грустно смотрящий в сторону еле собирающегося Джонхана, ведь он, учащийся в параллели, ждал его целый урок, вместо того чтобы пойти домой.              — Ханни, ты самая настоящая черепаха, — фыркнул он вместо приветствия.              — Джун, я влип, — без такого же приветствия первым делом сказал Хан, оглядываясь по сторонам. — Ты знаешь, как завалить парня, с которым знаком лишь день?              Мун удивленно поднял брови, скомкав упаковку протеинового батончика в руках.              — Ты? Завалить? Парня? — переспросил каждое слово он. — Ты кто, и что ты сделал с моим Ханни?              — Господи, это позор, — опустив голову, промолвил он, перебирая лямку своей школьной сумки в руках.              Джонхан был полным профаном в делах сердечных. Обладая природным очарованием, миловидным личиком и получив уже немалое количество внимания со стороны одноклассниц и одноклассников, никто и никогда за всю историю человечества не получал хоть капельки его собственного внимания. Он, подвыпивши, целовался и далеко не раз, — с самим Джуном, кстати, в том числе, — но отношения? Боже упаси. И тут он… так легко признался в том, что кого-то хочет.              Так и началась его скромная влюбленность в Джошуа, крепчающая с каждым днем и обретающая все большую и большую силу.              Юн не боялся признаться в том, что влюбился. Сунен, вышедший с больничного, беспощадно его стебал чуть ли не каждую секунду своего существования, считая это справедливой расплатой за то, что лишился своего любимого места за третьей партой первого ряда, а Джонхан просто… смирился с этим.              И он, пока что, не видел никаких дальнейших вариантов развития событий, кроме как смириться.              Кажется, Джошуа был недосягаем. На уроках усердно записывал все с доски, и особенно отличался на математике, — боже мой, оказывается, умные парни это очень горячо, — и это, конечно, круто, но Джонхан с каждой секундой, проведенной за одной партой с ним, терял веру в себя и свое самообладание, ведь их единственные разговоры были из разряда «блин, ручка кончилась, у тебя есть запасная?», и то — с инициативы самого Юна.              Джошуа был не из его лиги.              Это напрягало и злило Хана каждый раз, когда он ночью слушал дерьмовые песни о любви на своем стареньком плеере и думал, блять, о Джошуа. Каким вообще образом кто-то может быть не из лиги Джонхана? И он так бы и продолжил страдать, как глупая малолетка, если бы не…              — Хэй! Джошуа? — на перемене к их парте подскочил Сунен, пока Юн лежал на согнутом локте, исподтишка наблюдая за соседом, но отводя взгляд каждый раз, когда тот поворачивался. — Меня зовут Сунен, я во-о-он за той партой сижу, — куда-то показал пальцем он. — Джошуа, хочешь на тусовку Джуна в эту пятницу?              Джун часто собирал друзей у себя. Этакие вечеринки. Его родители почти всегда были в разъездах, а дом — в распоряжении их любимейшего сыночка, которого хлебом не корми, дай чего-нибудь натворить. Джун также был достаточно известен среди параллели и даже других школ, будучи человеком с тонкой душевной организацией и театралом, с детства являясь звездой каждых школьных концертов; потому и проблемы в том, чтобы к нему на вечеринки приходило достаточно количество людей, никогда не возникало. Наверное, каждый их ровесник знал Джуна если не лично, то косвенно.              А Сунен… просто любил Джонхана и хотел ему помочь.              — Эм… а кто такой Джун? — неловко поинтересовался американец.              — О. Мой друг. И друг Джонхана, — Джошуа кивнул; Джонхан все еще неотрывно наблюдал за его реакцией, считывая каждую эмоцию на его лице. — Ты новенький, и я хочу тебе помочь познакомиться с остальными. Не отказывайся, будет весело!              — Я подумаю, может, слишком много дел будет. А где и во сколько?              — Ой, а мне пора бежать, Джоши. Узнай все у Джонхана, он не будет против, вон, сидит без дела. Увидимся, парни!              Юн не знал, каким из взглядом одарить Сунена, который, по каким-то неявным причинам, держал на плече рюкзак и планировал свалить с последнего урока — то ли убийственным, то ли благодарным, — но единственное, что его интересовало в данную секунду — то, что теперь теплый взгляд Джошуа был направлен в его сторону, пока он разминал пальцы.              — Итак… расскажешь мне?              И Джонхан рассказал. В мельчайших подробностях — как доехать или же дойти, во сколько обычно все собираются, чем обычно занимаются. В последний момент хотел предложить свою помощь и встретиться с ним до условного начала вечеринки, но одернул себя, не желая быть навязчивым.              Джошуа тогда казался заинтересованным, но слишком много надежд себе Хан не давал, подводя глаза коричневым карандашом вечером той самой пятницы, с небрежно собранными в хвост длинными рыжими волосами, уже полуодетый, ведь по расписанию автобус до дома Джуна уже совсем скоро должен был прийти на остановку у его собственного дома, а следующий ждать — гиблое дело. Он все еще не давал себе никаких надежд, когда, поправляя на себе темно-голубую рубашку, надетую поверх белой футболки с глубоким вырезом, переступил порог хорошо знакомого дома и поприветствовал всех знакомых ребят.              Он не давал себе никаких надежд, даже когда Джун отвел его за локоть в сторонку и прошептал:              — Эй, Ханни, Джошуа здесь.              Нет. Никаких надежд. Джошуа все еще был из абсолютно другого мира, не имея ничего общего с Джонханом; иначе как объяснить то, что за полторы недели своей пресловутой влюбленности их разговоры не длились дольше пяти минут, а сам Джошуа не обращал на него никакого внимания? Хан просто кивнул, сразу прокладывая свой путь к холодильнику на кухне большого дома.              Он взял себе бутылку чего-то, напоминающего пиво, и прошел в гостиную, где уже собрались все знакомые ему лица. Не секрет, что подростки в его возрасте только и хотели, что пить и веселиться, совсем не переживая о подготовке к вступительным экзаменам; и сам он не был исключением, звонко открывая алкоголь и делая омерзительно-холодный глоток. Его ровесники разбились на кучки, громко смеясь чуть захмелевшими голосами. Это еще самое начало, и никто еще даже не добрался до караоке; пока что было откровенно скучно, и он просто присоединился к Сунену, сидевшему на угловом диване.              — Джихун не пришел, — тяжко вздохнул он, когда Хан плюхнулся рядом. — Он хоть когда-нибудь перестанет меня игнорировать? Зову-зову, а толку ноль.              — Ты его заинтересуешь только тогда, когда станешь чем-то похожим на гитару, — усмехнулся Джонхан, делая глоток уже побольше.              — Можно мне и не грубить, Ханни, — закатил глаза он. — Я тебе, вообще-то, парня сюда притащил. Знаешь, когда кота к кошке приводят…              — Заткнись, Суни. Ему вообще на меня пофигу, как и твоему Джихуну на тебя.              — Да ладно? Хочешь верь, хочешь нет, но он тебя взглядом прожигает каждый раз, когда ты отворачиваешься.              Джонхан снова усмехнулся, думая, что это лишь пресловутые слова поддержки от начавшего хмелеть друга, но интереса ради просканировал комнату еще раз, находя Джошуа в самом углу в компании какой-то девушки из параллели. Ну конечно, будет он на него смотреть, когда сам так любезно болтает с девчонкой. Аж бесит; и чем она лучше него? Но, тем не менее, все так же, интереса ради, стал более часто отвлекаться на болтовню Сунена, при этом глазами наблюдая за противоположным углом помещения.              Бог ты мой, а Квон Сунен-то его не обманул.              Джошуа, видимо, считал Хана за придурка, думая, что тот не заметит его заинтересованных взглядов, которые он бросал на него время от времени. Что ж, ему не повезло — зрение у Юна идеальное, и то, что он наблюдал, было достаточно… интересно, и заставляло о кое-чем задуматься.              Может, все же стоит дать себе надежду?              Когда все подростки уже были достаточно пьяны, чтобы не отдавать отчет своим действиям, было негласно принято решение играть в бутылочку. Джонхан, обычно сидевший в кругу сверстников, готовый дарить, по всеобщему мнению, самые лучшие поцелуи, сейчас такого желания не изъявлял. Джун удивленно смотрел на него, вставшего со своего места, но не присоединявшегося к игре, машущего ладонями, мол «не-не-не», одними губами произнося что-то вроде «быстро иди сюда!», в момент получая локтем от Сунена, который тем же шепотом шикнул: «отстань от него!».              И Юн был очень благодарен ему за сообразительность и понимание его плана.              — Глупая игра, да? — со смешком сказал он, спустя уже успевших произойти пары-тройки пьяных поцелуев, когда подсаживался к Джошуа на диван с велюровой обивкой.              — Да, — согласился он. Хан вновь не смог не заметить, как чужой взгляд скользил по его ключицам, цепляясь за подвеску с дорогим камнем. — Даже никогда не играл.              Джонхан усмехнулся. В его руке была третья бутылка пива, почти законченная; алкоголь слегка туманил разум, делая происходящее вокруг чуть веселее, чем оно было на самом деле.              — Ты весь вечер выглядишь так, словно не в своей тарелке. Не любишь вечеринки?              — Честно? Нет. В своем городе тоже не ходил. Не знаю, почему решил, что это хорошая идея, но… как-то так, — он неловко почесал затылок.              Хан придвинулся еще ближе; настолько, насколько позволяли ему собственные моральные принципы, вместо ответа лишь допивая пиво, шумно сглатывая, — взгляд Джошуа заострился на движении его кадыка, Джонхан был в этом уверен, — и ставя пустую бутылку на журнальный столик перед ними.              — Хочешь сыграть в кое-что более веселое, Джошуа?              — Смотря во что.              — Ну, смотри.              Джонхан, одним движением своих длинных пальцев, перевернул бутылку на бок, крутанув ее аккуратно так, чтоб горлышко показало на него.              — Итак. Я…              И теперь он покрутил еще раз. Горлышко показало на стену, и он шумно вздохнул; Джошуа хихикнул. Хан хотел все сделать с первого раза, но судьба не была на его стороне — пришлось перекручивать. И теперь уже, с третьей попытки, злосчастная бутылка повернулась прямо на самого американца.              — Ого, вот это неожиданность. Я и ты. Смотри, мою бутылочку ослушаться нельзя, нам придется поцеловаться.              Джошуа повернулся на него, искрящимися глазами смотря прямо в его темные, захмелевшие, подкрашенные почти черным карандашом.              — Хочешь, чтоб я поцеловал тебя, Джонхан?              — Хочу, — не имея в себе сил на самоконтроль, резко выдал он. — Очень хочу. А ты?              Джошуа, вместо ответа, лишь коротко и быстро прижался губами к губам Хана, даже не обхватив того, например, за шею или талию.              — Эй, и все? — надув губы, пожаловался он.              — Хочешь чего-то большего?              Дальше все было, словно в тумане.              Джонхан искренне не помнил, каким образом они оказались в ванной; он — прижатый к кафелю, Джошуа — прижимающий его к кафелю, голодно целующий его, чуть ли не терзающий его губы. Этого было так много для Юна, и это было так хорошо. Он скользил руками по чужой шее, зарывался в чужие волосы, чуть оттягивая их, чувствуя, как чужой язык скользит по его губам, и не мог не ощущать себя так, словно прямо сейчас возносился на небеса.              Они целовались до сбившегося дыхания. Так, словно жизнь их обоих зависела лишь от того, находится ли прямо сейчас язык кого-то из них в чужой глотке. Джонхан прижимался к его телу, льнул к нему, словно последний раз видел Джошуа год назад и до дрожи в коленках по нему изголодался, а не встретил его впервые на той неделе.              — Джош… ах, черт… боже мой, притормози, иначе я накинусь на тебя в этой чертовой ванной, — в перерывах между поцелуями сказал он, чувствуя чужую ладонь на своей пояснице сквозь тонкую ткань майки.              — Разве твоя игра предполагала что-то большее, чем поцелуи, м? — опаляя Джонхана горячим дыханием спросил американец, поглаживая чужую спину чуть выше, чем того хотелось.              — Я могу менять правила.              — Нет, Ханни. Сегодня — только это.              Его ответ не мог не заставить Юна расстроенно заскулить, уткнувшись в чужую, до ужаса привлекательную шею, которую так хотелось укусить; но еще один голодный, до дрожи восхитительный поцелуй, был способен заставить его замолчать.              И с этого чертового вечера Джонхан понял, что он пропал.              Они тогда не обменялись номерами телефонов. Ничем, с помощью чего можно было связаться; и когда Юн переступал порог класса, он, честно говоря, даже не был уверен в том, что все произошедшее — не выдумка его перевозбужденного мозга, но… стоило ему увидеть Джошуа.              Рубашка с рукавом по локоть. Черные брюки. Теплый, блестящий взгляд глаз, похожих на те, что были у блядского олененка из диснеевского мультика. Выпирающие вены на кистях. Джошуа.              Это было реальностью.              То, о чем он рассказывал по телефону сначала Сунену, а потом Джуну, было реально. Они действительно терзали друг друга до опухших губ бог знает сколько времени в ванной комнате дома Джуна. Нет, он бы не смог спутать эти ощущения с тупым сном; сны явно бы не вызывали в нем настолько дикий ворох эмоций, какой вызывал в нем одним лишь своим видом американец.              Он сел за парту. Поздоровался с ним, мило улыбнувшись, получая такую же милую, обольстительную улыбку в ответ. И по глазам понял — Джошуа думал о том же самом.              И поэтому Джошуа совсем не удивился, когда, после уроков, его нагло затащили в кладовую рядом с женским туалетом, в которой смертельную тишину нарушало только чужое тяжелое дыхание.              — Соскучился, Ханни?              Ханни. Ханни. Ханни. Все друзья Джонхана звали его Ханни, но, черт возьми, почему именно из его уст это прозвище звучало настолько хорошо?              — Заткнись и целуй меня.              Джошуа возражать не стал. Сам только об этом и думал все выходные, как только оказался дома, в пустой квартире, ведь его тетя снова была на работе. Он прильнул к нему с таким нетерпением, словно Джонхан — единственное, в чем он вообще когда-либо нуждался, и целовал его так же восхитительно, как и ранее. Боже, да даже еще восхитительнее.              Спустя каких-то десять с лишним минут они вышли из дверей школы, неловко переглядываясь, с веселыми улыбками на лицах. Им казалось, что произошедшее сейчас — самое крутое, что вообще могло случиться в их жизнях; ощущение бесстыдства и этакого нарушения запретов подогревало бурлящую в венах из-за ярко играющих гормонов кровь. Спустившись с последней ступеньки невысокой лестницы, они молча прошли пару метров, пока Джошуа не прервал их красноречивую тишину:              — Тебе куда?              — На остановку, — выдохнул Хан в ответ, — а тебе?              — Я живу недалеко, мне налево.              — Шуа, пойдешь со мной на свидание?              Он в тот момент совсем не понимал, что делал и говорил.              Он не знал, как правильно строить отношения. Все его знания базировались лишь на «тренингах» Сунена и Джуна, которые в один голос твердили ему, что Джонхану необходимо брать быка за рога и оседлать его. Метафорическим быком, понятное дело, был сам Джошуа; а Джонхан был слишком юн, наивен и неопытен, чтобы подвергать сомнениям слова любимых друзей. Они явно знают больше, чем он. Так почему же не послушаться?              Но он в момент ощутил еще большую неловкость, чем было ранее, чувствуя на себе пристальный взгляд искрящихся теплотой чужих глаз. Возможно, он даже покраснел. Кто, блять, вообще он такой, чтоб заставлять Джонхана смущаться?              — Вау, — выдал он, спустя пару секунд размышлений. — Я уж было думал, что стану твоим, м-м… мальчиком на побегушках.              Вместо того, чтобы разойтись, они оба побрели направо, в сторону остановки, не сговариваясь о том, что кто-то хочет кого-то проводить. Джонхану было очень приятно это понимать.              — А ты бы стал? — бесстыдно поинтересовался он.              — Честно? Да.              Услышанное заставило уши Юна покраснеть вновь.              Он знал, что он объективно красивый. Длинные волосы, покрашенные в рыжий, вполне хороший вкус в одежде, неплохая комплекция тела, мягкие черты лица. В нем было все, что могло бы зацепить других людей, но никто никогда не выражал свои чувства по отношению к нему настолько… интригующе, что ли?              Это заставляло его сердце трепетать.              Никто и никогда не заставлял его сердце, мать вашу, трепетать.              — Эй, ты игнорировал меня буквально все две недели, что мы сидели вместе.              — Ты сразу мне понравился, но я не знал, как в Корее относятся к нетрадиционным отношениям, — устало вздохнул Джошуа. — В Америке, понятное дело, нормально. Но что, если бы я влюбился в тебя, а ты бы меня на костер отправил, м? — он вызвал смешок из уст Хана. — Потому и решил, что лучше все подавить на корню и ничего не развивать.              — Глупый ты, — усмехнулся вновь Юн. — Ты бы на себя в зеркало почаще смотрел, что ли. Ты из любого гетеро сделаешь гея, что уж говорить обо мне.              — А что говорить о тебе?              — Мне кажется, любой человек в нашей параллели в курсе, насколько я хорош в поцелуях. Вне зависимости от их пола.              — Интересно. Что ж, они не ошибаются.              Джонхан хмыкнул, пряча руки в карманы своей ветровки. Они уже подошли к остановке и остановились чуть неподалеку от нее. Хан бросил взгляд на свои наручные часы — до его автобуса, по расписанию, оставалось ждать всего около двух минут, что, почему-то, конкретно сейчас очень расстраивало. Хотелось продлить этот момент искренней влюбленности и влечения на долгие-долгие годы.              — Мой автобус приедет с минуты на минуту. Спасибо, что проводил, — отбросив все глупые мысли, Юн мило улыбнулся, склонив голову на бок.              — Что ж… тогда, до завтра?              — А ты ничего не забыл?              — А? — непонимающе спросил он.              — Мой номер. Дай сюда свой телефон.              Джошуа, мгновенно расслабившись, протянул свой мобильный парню, наблюдая, как тот клацает чуть отросшими ногтями, покрашенными в черный, по сенсорному экрану, забивая себя в список контактов.              Разошлись они с мягким послевкусием зарождающихся чувств и некой неловкости на языке. Все следующие дни прошли в похожем настроении — уроки кончались, они прятались то тут, то там, исследуя границы дозволенного и одновременно своими же действиями их стирая напрочь.              Джонхан был доволен такой рутиной. За всю неделю она была разбавлена вылазкой в кафе вместе с Джуном и Суненом, где в деталях рассказал обо всем, что происходит в его жизни на данный момент, в ответ получив чересчур бурную реакцию, из-за которой приходилось испытывать жуткий стыд, ведь на них оборачивались остальные находившиеся в заведении посетители… но в тот же момент он чувствовал себя как-то по-новому.              Он весь свой подростковый период только и делал, что наблюдал за успехами на любовном поприще своих друзей, пока его собственные дела сердечные даже не собирались начинаться. Не сказать, что его это так уж сильно беспокоило; Джонхан имел достаточное количество независимости в своем характере, чтобы чувствовать себя полноценным и без отношений, но, признаться честно, иногда чувство одиночества ощутимо грызло изнутри, заставляя задумываться о том, что же с ним не так.              Может, недостаточно интересный? Недостаточно умный, недостаточно смешной? Может… да черт его знает, что там может. С наступлением пубертата он значительно поменялся в лице, быстро став объектом внимания со стороны ребят, обращавших внимание лишь на его симпатичную мордашку, не желая заглянуть чуть внутрь него. Этим, наверное, его все потенциальные любовные интересы никогда и не интересовали — он чувствовал себя пустышкой в его глазах, и это даже в какой-то степени оскорбляло.              А что насчет Джошуа?              Джонхану определенно понравилось то, что он, хоть и клюнул на ту же самую приманку в виде ангельского личика, совсем не торопился с действиями, действуя аккуратно, словно и правда боялся его спугнуть. Может, ему действительно не хватало какой-то инициативности, но Джонхан был этим наоборот более чем доволен — он не чувствовал никакого давления, никакой навязчивости с его стороны. Наоборот; это ему хотелось чуть надавить, раскрыть его побольше, чтоб тот показал свою настоящую сущность.              Может, именно так и ощущается свобода?              Он получил ответ на свой вопрос на выходных, когда встретился с американцем в одном из парков.              Джошуа, первым делом, сделал комплимент тому, как он сегодня выглядел, и это даже не вызвало желания закатить глаза до самого мозга. Напротив — стало приятно, ведь он, получается, не зря крутился полтора часа у зеркала, по-тихому украв у сестры блестящие тени для век и попробовав их на себе, а еще надев новые длинные золотые серьги, которые купил совсем недавно.              Они разговаривали. Преодолев первоначальную неловкость, ведь до этого они находили общий язык лишь в самом буквальном смысле, темы для обсуждения нашлись достаточно легко и гладко. Джошуа не лез с расспросами о личном — подступал аккуратно, не принуждая Хана ни к чему из того, что ему бы потенциально могло не понравиться, словно чувствуя, где стоит притормозить, а где можно развить тему дальше.              Джонхан был на свиданиях и не раз. Ему просто было интересно, как это происходит; но буквально все из них кончались тем, что его пытались затащить к себе домой, приговаривая что-то по типу «ну же, давай, у меня никого нет дома», тем самым отбивая вообще любое желание покидать пределы собственной комнаты и школы.              Джонхан всегда в чужих глазах казался легкой добычей.              И Джонхан впервые ощутил себя иначе лишь тогда, когда почувствовал, как Джошуа невесомо, словно боясь навредить ему, пытался взять его за руку, пока они прогуливались вдоль реки.              Джонхан впервые в жизни почувствовал себя кем-то более важным, чем просто популярным красавчиком, и это ощущалось намного круче, чем любая из многочисленных тусовок.              Они не устанавливали статусов. Юна это не напрягало — ему все нравилось так, как оно есть. Ему искренне нравилось целоваться в укромных местах школы, а затем идти на уроки, как ни в чем ни бывало; нравилось посещать различные места с Джошуа — чаще всего куда-то их водил он, зная город, как свои пять пальцев, чем американец совсем не отличался.              Он чувствовал себя значимым, но при этом таким… свободным. Словно за спиной раскрылись крылья, о существовании которых он даже не подозревал. И даже ходить на учебу стало приятнее — ведь там был Джошуа, все такой же «Мистер Идеал», которого было так чудесно зажимать в углу подсобки, а затем, уже дома, болтать всю ночь напролет, огребая позже утром от сестры за то, что не давал ей спать своим громким хихиканьем.              Джошуа был тем, о чем Джонхан даже не мог мечтать.              Эта мысль крутилась в его голове каждую ночь, когда он лежал в своей кровати, все так же слушая дерьмовые песни о любви, но уже не думая о грустном. Эта мысль крутилась в его голове каждый раз, когда они гуляли вместе, обсуждая все на свете и ничего одновременно. Эта мысль крутилась в его голове даже тогда, когда, наконец, Джонхан смог сломать его выдержку, и теперь его прижимали не к стене школьной раздевалки после физкультуры, а к мягкому матрасу в доме Джошуа, выцеловывая каждый сантиметр его тела.              Эта мысль так бы крутилась и крутилась, словно любимая старая пластинка, которую вообще не хотелось менять, весь учебный год выпускного класса старшей школы.              Экзамены пролетели незаметно и легко, ведь к ним он готовился вместе с полюбившимся его сердцу американцем, а затем получал в награду что-то очень приятное и хорошее, в виде рук американца на его теле.              Джонхан бы ни за что не сменил эту пластинку на какую-либо другую, если бы не один чудесный вечер после выпускного.              Они чуть выпили. Всем было весело и хорошо; он отпросился у матери, плачущей из-за так быстро выросшего сына, погулять с школьными друзьями напоследок, а самих школьных друзей попросил, если что, его прикрыть. Джун сразу же побежал к Минхао, с которым у него, кажется, что-то да получалось, а Сунен, недовольно ворча, пошел домой, ведь Джихун его отшил прямо на том же самом выпускном вечере. Джонхан же, широко улыбаясь, чувствовал легкость, отпуская настолько долгий и нудный жизненный этап и оставляя его позади, когда его рука лежала в теплой ладони его любимого Шу, а сами они направлялись в сторону его дома.              Джонхану пришлось больно удариться об незримую стену уже нового жизненного этапа, когда Джошуа, вместо того чтобы впустить его к себе, остановился у двери подъезда, потупив взгляд в бетонную лестницу.              Было темно. Чуть прохладно, но джинсовка, которую он однажды украл у возлюбленного, согревала. Чудесные чужие черты освещались тусклым, иногда мигающим фонарем у многоэтажного дома, когда их обладатель выдавил из себя:              — Ханни, я поступаю в Америку.              Юн опешил. Накручивая на палец прядь волос, сначала вообще не понял смысла сказанного. Потом — не поверил, что тот говорит серьезно.              — Шутишь? — спросил он, скорее для того, чтобы убедиться в трезвости своего ума. В ответ же получил тяжелый вздох.              — …нет. Мои родители… хотят, чтобы я вернулся. Так мне будет легче стать наследником их бизнеса, — сухим тоном проговорил он, все так же не решаясь поднять глаза от бетона.              Джонхан хмыкнул, тоже потупив глаза вниз, даже не зная, что и сказать. Чужая джинсовка, накинутая на плечи, вмиг перестала согревать.              — Что ж. Это круто, наверное, — вырвал из себя какие-то слова он, не особо задумываясь о смысле того, что он говорит.              Свет фонаря, отражавшийся в блестящих глазах Джошуа, перестал казаться красивым и поэтичным. Все вокруг будто резко опустело, лишившись ярких красок, уступая место лишь не таким уж и веселым мыслям.              — Ханни. Я никогда о тебе не забуду. Веришь мне?              — Верю.              Джошуа не пообещал ему звонить и писать. И только когда Джонхан уходил в сторону своего дома, все еще фантомно ощущая на себе касания чужих рук, он понял, что даже и не подумал просить его обещать хоть что-то.              Он понимал, что это бессмысленно. Он понимал, что даже его слова о том, что никогда его не забудет, вряд ли были правдивы. Таких, как Джонхан, много; уж ему-то не знать, в самом деле. Все рано или поздно заканчивается, так ведь?              А потом он обнаруживает себя, сидящего на скамейке в почти что заброшенном сквере его района, пристально следящего за пустотой и чувствующего небольшую, но очень ощутимую трещину где-то в самой глубине своего сердца; а после — набирающего номер любимой сестры, уже готовый выплакать из себя всю-всю душу.

***

      — Чолли, я дома! — Джонхан захлопнул за собой дверь, быстро закрывая дверь на ключ.              Он прошел в спальню, где обнаружил лежащего на просторной кровати Сынчоля, читающего какую-то очередную книжку по психологии. На ходу ослабляет галстук, который душил его весь вечер, и расстегивает пуговицу брюк, аккуратно присаживаясь на край постели, чтобы Чхве не ругался, что он в уличной одежде лезет туда, где они спят. Сынчоль отложил книгу в сторону, притягивая к себе блондина и утягивая за собой, даже не ворча, что тот еще не раздетый. Слишком соскучился.              — Привет, солнце. Как прошел вечер? — нежно интересуется он, смотря куда-то под расстегнутые верхние пуговицы его черной рубашки.              Джонхан в ответ хмыкает, позволяя себе впервые за последние часы расслабиться всем телом, прильнув к сильной груди своего любимого человека.              — Очень странно видеть людей, которых последний раз видел в школе, остепенившихся и постаревших, — он сморщил нос. — А еще я пересекся с Джошуа.              Джонхану уже двадцать девять лет. Он все еще обладает милым личиком и природным обаянием, но теперь у него еще и есть стабильная работа, собака и почти что муж. Он сильно изменился; не только чуть проступившими морщинками на лице, но и всем-всем-всем, что у него было и есть.              Джошуа, казалось, не поменялся вовсе. Все такой же живой, галантный и харизматичный, как и в школьные годы, но уже с приплюсованной к этому всему заметной зрелостью. Ему очень шла зрелость.              За весь вечер, проведенный в приличном ресторане, они не обменялись ни словом; только спокойными, вежливыми улыбками, совсем не похожими на те, что красовались на их лицах в юности. Но, казалось, один лишь его образ мгновенно напоминал Хану обо всех событиях, произошедших с ними двоими в выпускном классе.              При этом ему совсем не было интересно, ощущал ли Хонг то же самое. И те обрывки воспоминаний, которые всплывали в его голове, не были плохими. Но они и не были, наоборот, какими-то хорошими, замечательными и приятными. Они просто… были, и от них никуда Джонхан бы не делся, даже если и захотел.              — Джошуа… это?..              — Ага.              — О-о, — протянул Сынчоль, чуть отодвигаясь в сторону. — Что, увидел свою первую любовь, и старые чувства проснулись?              — Конечно, Чолли, мы ведь с тобой обручились только ради того, чтобы я потом сходил на встречу одноклассников и ушел от тебя к бывшему, — наигранно-ласковым тоном ответил ему Джонхан, прижимаясь к Чхве ближе. — Нет. Но просто… это так странно.              Сынчоль заинтересовано хмыкнул:              — Что именно?              — Просто увидеть его снова. Спустя целых одиннадцать лет, получается, — быстро посчитал он в уме; не зря же на экономиста отучился. — Он изменился. Ну, я тоже изменился, и это круто. Я рад, что у него все хорошо.              — Прям уж хорошо? Ты прям выяснил? Устроил ему допрос? — с небольшой издевкой в голосе поинтересовался Чоль, делая вид, что страшно ревнует. Оба они понимали, что это все — лишь игра.              — Слушай, у человека, которому вполне так нормально летать из страны в страну ради какой-то встречи одноклассников, вряд ли может быть все плохо, — фыркнул в ответ Юн, планирующий, в скором времени, стать Чхве. — Последний хрен с солью явно не доедает.              — В чем-то ты прав.              — Зато! Боже, что касается моих одноклассниц! Там вообще… не поверишь, сейчас расскажу…              Джонхану, взахлеб рассказывающему своему жениху все самые свежие и не очень сплетни, совсем не верилось, что когда-то он боялся той жизни, которую имеет сейчас. Его подростковый возраст был достаточно бурным; постоянно хотелось какого-то движа, чего-то нового, интересного. Сейчас ему иной раз было лень даже выйти в магазин, не то чтоб уж пойти куда-то тусоваться — возраст играл свою роль, в конце-то концов.              Но прямо сейчас, лежа в объятиях своего будущего мужа, в его голове играла совсем другая пластинка, которую останавливать не хотелось в миллион раз больше, чем любую другую, уже давно позабытую и оставленную в юности:              «Я дома. Какое счастье».