Мой грех

Петя упустил момент, когда в заваливших стол учебниках по матанализу, линейной алгебре, теории вероятностей и математической статистике вдруг оказался том сонетов Шекспира. И как выучил половину из них — тоже не заметил. Лучше бы он «Онегина» так быстро учил, честное слово. Журналисты и поклонники то и дело требовали что-нибудь оттуда зачитать.  Взгляд то и дело цеплялся за золотистые узоры на переплёте, совершенно не желая концентрироваться на дифференциальных уравнениях. Вздохнув, Петя отложил тетрадь и потянулся к книжке. Быстро пролистав, тыкнул пальцем  на рандомной странице и пробежался по строкам:

«Любовь - мой грех, и гнев твой справедлив.

Ты не прощаешь моего порока.

Но, наши преступления сравнив,

Моей любви не бросишь ты упрека…»

Любовь - мой грех. Зажмурившись, он откинулся на спинку кресла и поднял лицо к потолку. Петя не знал, к кому обращается герой сонета. Зато знал, к кому он сам мысленно обращается. Кому сердце адресовывает каждую строку. Кому хочется прочесть все сонеты сразу. И «Онегин», наверное, по той же причине не чувствовался до конца и не хотел оставаться в памяти. Просто место уже было занято. Просто в сердце, в голове, в памяти и мыслях Пети мог быть только один Евгений.  И он там был. Поселился там ещё в образе Ромео. В серебряных доспехах, с пшеничными волосами и глазами, которые солнечным светом могли и лёд «Юбилейного» растопить. И сердца зрителей. И его, Пети, тоже. Откуда пошёл Шекспир? Да уж, действительно, откуда? В Женю Семененко грех не влюбиться. И влюбиться тоже грех. В Петином случае. Петя - сын протоиерея. Петя с Библией познакомился одновременно со сказками. До сих пор помнит голубую книгу, которую родители поставили на полку вместе с иллюстрированными изданиями Пушкина. Повзрослев, он прочитал версию, не адаптированную для детей. Раз десять читал. И с отцом обсуждал. В общем, в голове просто не могло не отложиться. Любить человека своего пола - это грех. Любить Женю - это грех. Личный Петин груз, за который он будет после смерти отправлен в ад. «…возлюби ближнего твоего, как самого себя». Вот он и возлюбил. Правда, был до конца не уверен, что именно об этом шла речь в писании, но каждый же волен трактовать и понимать, как хочет. Петя понял так. И полюбил Женю. А Женя… а Женя, как Пете казалось, весь окружающий мир любил. И Петя старался его окружать. Из-за этого ли, но общаться они стали гораздо чаще. Сначала больше вспоминали детство, как тренировались вместе, как постоянно на спор прыгали прыжки, и эти споры были гораздо важнее всяких там соревнований. А потом Петя и не заметил, как переписки стали всё чаще и длиннее, как появились свои, понятные только им двоим шутки, как постепенно всё, что было в жизни, стало мысленно описываться как «а тут мы с Женей… а тут Женя… а в тот момент Женя…». Женя, Женя, Женя. Про себя Петя смеялся: надо было не Онегина катать, а Татьяну — вот персонаж, которого он больше всех понимал. Телефон запиликал. Время смотреть трансляцию Гран-при в Магнитогорске. Сегодня произвольная программа, и Петя искренне верил, что с пятого места можно подняться на пьедестал. Жене - точно можно.  От бабочки вместо четверного сальхова (опять!) бабочки внутри Пети всё изрезали. А от взгляда Жени после проката и вовсе больно стало. Настолько, что критическое мышление вернулось к нему только на третьем гудке.  — Привет, — раздалось спокойное, но только на первый взгляд, приветствие. На фоне стоял шум, видимо, Женя недалеко отошел ото льда. — Трансляцию смотрел? — Да… — весь словарный запас решил покинуть разум, и остались одни междометия и местоимения. — Ты… В общем… ты… — Сегодня был не Амурским тигром, а нерпой. — Женя, кажется, улыбался. — В короткой отполировал лёд, а в произвольной плавники не закрутились.  Иногда Пете казалось, что Женя - собственное солнце Петербурга. И личное Петино, конечно же. Всегда позитивный и старающийся улыбаться. Даже когда больно, обидно, одиноко, плохо и нет сил. — Как прилетишь - встретимся? — для Пети это был не вопрос, конечно, но мнение друга тоже учитывать надо. Вдруг после этапа Женя захочет остаться в одиночестве и осмыслить произошедшее. Уж Пете ли не знать, как важно было для парня работать над ошибками. С каждым разом становиться лучше, лучше, лучше… Хотя куда лучше-то? — Конечно. Поможешь мне игрушки до машины дотащить. — Жень, — голос Пети стал серьезным. — Ты на пьедестала будешь. — Может и нет, там ещё четыре человека. — напомнил Женя, но Пётр было все равно на остальных. — Будешь. — сам себе кивнул Петя. — Жду тебя. — и, спохватившись, добавил: —  С медалью. На том конце молчали. Слышались возня, голоса и аплодисменты, но Петя слышал только дыхание Женино. Прерывистое, громкое. Ещё не полностью восстановления после проката. А потом раздалось короткое: — Спасибо. И ничего больше не нужно было.  *** — Про игрушки, если что, шутка была! — обнявшись посреди зала аэропорта, усмехнулся Женя. — Но спасибо, что приехал. В половину четвертого утра это особенно ценно.  О том, что ночью он не спал и уже два часа просидел в машине на парковке, Петя решил не говорить. Нечего Женю смущать. — Ты без машины? — ответом послужил кивок. — Отлично, тогда сегодня у тебя  личный водитель. Лучший в Питере.  — Даже спорить не буду. — поправив лямку большой спортивной сумки, Женя улыбнулся, и они направились к выходу.  Сонно улыбающийся Женя, сидящий рядом, - это личный Петин комфорт+. Один минус: взгляд с дороги то и дело норовил ускользнуть к расслабленному лицу, находящемуся сейчас в паре десятков сантиметров. Главное, чтобы это было незаметно, а то неловко получится. Но Петя уж слишком соскучился. Сколько они не виделись? Недели две, не меньше. — Что, плохо выгляжу? — миссия провалена. Всё-таки заметил. — Прекрасно выглядишь. — интонация Пети сказала больше, чем должна была, и он почувствовала, как нагреваются уши и краснеют щёки. Благо в сумраке салона этого не было видно. —  Врать нехорошо, — цокнул Женя. — Это грех! — Ничего, у меня есть и пострашнее. — мрак ночи, теплый салон и медленное движение в не пойми откуда взявшейся пробке — всё это Петю ввело в состояние откровений и «души нараспашку». — Интересно, и что это? Ты угрожал кому-то лезвием конька? — и откуда только у утомившегося перелётом Жени столько энергии на шутки? — Хуже. — губы сжались в линию.  Парню нельзя любить парня. Пете нельзя любить Женю. — Я думаю, Бог тебя простит. — А ты? На светофоре загорелся красный, и Пете показалось, что остановилось вообще всё. И машины, и время, и его собственное сердце. И взгляды их остановились друг на друге. У Пети все внутренности скрутило - никогда ещё Женя на него так не смотрел. — А я вообще всё тебе прощу. — тихо и очень серьезно ответил Женя. Петя сглотнул. — Даже любовь? — это что, он это правда вслух сказал? В глазах аж потемнело. Как будто он сутки без остановки программы катал.  — Ну, тут с условием. «Наверное, чтоб я к нему не приближался», — мелькнуло в голове. — С каким? Раздались несколько громких автомобильных гудков. Загорелся зеленый. Проехав несколько метров, Петя ловко свернул на обочину и включил аварийную стоянку. К черту это всё. — Если она настоящая. Петю убили. Только что. Прямо в сердце. Как герой его программы убил друга на дуэли. Как его убьют родители, если догадаются обо всём. Как он сам себя убьет после этого разговора. А потом Петя тонул. Тонул в тепле ладоней, мягко поглаживающих его щёки, шею, плечи. Тонул в до краёв наполнивших его чувствах: в нежности, в легкости и одновременной тяжести, в остром желании. Во всём, чём можно было. И губы его тонули в Жениных.  — Я знаю, век уж мой измерен, — раздался бархатный голос Жени, когда он на пару секунд отстранился, а затем снова поцеловал Петю. — Но чтоб продлилась жизнь моя, — у Пети голос хрипел, срывался, и строчки получались не такими живыми, как у Жени. — Я утром должен быть уверен, — снова красивое, Женино. И поцелуй куда-то рядом с ухом.  — Что с Вами днём увижусь я… — а вот это получилось совсем живым. Не Онегинским, не написанным Пушкиным, а вылетевшем прямо от сердца. Настоящим, как то, что происходило сейчас между ними. За несколько минут Петя умер и воскрес. Сто раз отругал себя, что сейчас не было для него ни библии, ни Христа, ничего. Его личным богом был Женя, а всё, что тот говорил - святой заповедью.  Домой Петя вернулся под утро. Лег на кровать, прижав к груди томик Шекспира и закрыл глаза. Нет, гореть он все-таки будет на самом большом костре. Сильнее, чем горел сегодня от Жениных поцелуев и касаний, от их любви. Неправильной и грешной. В голове заметались строки книг, слова отца, то, что он слышал от разных людей в жизни. Грех. Грех. Грех. Надо отказаться. Надо… но он не сможет. Уж лучше в аду гореть. В этой самоуничижительной агонии Петя провалялся до вечера. И провалялся бы дальше, если бы телефон не начал разрываться от звонков. — Чувствовал, что ты загоняться будешь из-за всего этого.  Решил проштудировать эти ваши священные книги. — обеспокоенно начал Женя. Петя, кажется, от боли всхлипнул. — Вдруг всё не так плохо. Милый Женя. Оптимистичный, всегда верящий в лучшее и не теряющий надежды. Ну как он может быть грехом? Женя - чудо чудесное. Его личное воскресение.  — В общем, я тут слова нашёл… — на другом конце зашелестели страницы, а у Пети зашелестело в сердце… — «Более же всего имейте усердную любовь друг ко другу, потому что любовь покрывает множество грехов». Это кстати, послание от какого-то Петра. — раздался неловкий смешок. «Моё - тебе», — подумал Петя и улыбнулся. Ну да, для Жени все авторы священных книг «какие-то там». Но ему простительно. Вообще всё. — Знаешь,, а один английский поэт писал так, — руки крепче сжали  золотой переплёт. — «Одной лишь мыслью утешаюсь я: пусть ты - мой грех, но ты же - мой судья».