Кактус

Тонкая струйка воды стремительно вырывается за пределы цветочного горшка, стекает по гладкому керамическому боку, образует маленькую лужицу на запылившимся белом подоконнике, касается тонких пальцев склонившейся над вазоном Сони. Девушка отдёргивает в сторону руку с лейкой. Так резко, что ручка выскальзывает из пальцев, лейка падает и теперь вода разливается прямо по полу. Она так же стремительно подступает к ногам Сони, но девушка не торопится ничего с этим сделать. Уткнувшись взглядом в пол, она невольно припоминает, как он был устлан бумагами – сумасшедшими записями Нечаевой. Припоминает, как спёртый воздух пропитался безумием, как Ксюша сидела на полу в атласной пижаме, как ходила босиком по своим запискам… Соня возвращает взгляд к кактусу, самоотверженно протягивает к нему руку и касается скопления тончайших иголок, что со стороны обманчиво напоминают пушок. Подушечки пронзает резкая боль, но девушка удерживает палец на иглах, как будто гладит, как будто пробует почувствовать что-то большее, чем укол. Укол иголок или своей задремавшей совести. Именно совесть каждый месяц приводит Соню к дому Нечаевой. Так она себе говорит, переступая порог чужой квартиры. Не хочет знать и видеть других причин, однако те незримо отражаются в каждой крошечной капле крови, что Скворцова по-детски слизывает. На вкус мерзко, солоновато. Не менее солёными оказались бы на вкус её слёзы, если бы она вдруг расплакалась по Нечаевой, оставившей где-то глубоко внутри такие же крошечные, но ощутимые бреши, как чёртов кактус. Эта женщина-кактус умела творить с Соней что-то немыслимое простым хмыком, плавным движением бровью, своим слащавым «зайчоночек» или резким раздражённым «Скворцова!». Умела уколоть так, что никакой Дударь не залижет. Но Скворцова всё равно приходит в её квартиру. Честно поливает дурацкий кактус, хоть никто её не просил. Нечаева вообще редко о чём просила… Скорую вызывать – не просила. Место её в министерстве занимать – тоже. Разве что, кофе иногда приносить. Но Соня в своей «заботе» перестаралась. Как с кактусом. Девушка коротко вздыхает, бредёт на кухню, по-прежнему держа во рту израненный палец, находит тряпку. Даже с протиранием лужицы увлекается чересчур – вымывает весь подоконник, оконную раму, стекло, потом принимается намывать полы, словно хочет загладить свою вину хотя бы перед этой квартирой, что теперь надолго заброшена по её вине. Неосознанно готовит апартаменты к скорому возвращению хозяйки, хотя на перекурах с Ингой уверенно утверждает обратное. – Вот вернётся Нечаева, вынесет тебя вместе с креслом, – временами хохочет Инга, непонятно зачем напоминая Скворцовой, что её права первого зама ещё более птичьи, чем фамилия. В ответ Соня фыркает: – Не вернётся. Однако сердце предательски пропускает удар: сначала сжимается от первобытного страха перед настоящей заместительницей министра, а затем от столь же пугающего «вдруг действительно не вернётся…» О нынешнем состоянии Ксюши она ничего не знает. С кактусом всё понятнее – сдохнет. Неприятная параллель снова заставила сердце сжаться, а раненую об иголки руку – потянуться к мобильному. Решение позвонить Нечаевой Соня тоже принимает из месяца в месяц – каждый раз, когда приходит в её квартиру – и каждый месяц повод недостаточно веский. Но кактус… – Умирающий кактус это веско? – спрашивает Скворцова сама себя и тут же принимается репетировать грядущий звонок, нервно меряя комнату гулкими шагами: – Ксения Борисовна, сначала я заперла Вас в психушке, а потом залила Ваш кактус, что делать? С психушкой уж точно ничего… Чёрт! Ксения Борисовна, Ваш кактус… Её вообще ебёт этот кактус?.. Ксе… – Так что там с кактусом, Сонь? – неожиданно доносится из дверей. Соня вздрагивает, роняет мобильный на кровать, сердце в пятки, а себя саму – на колени перед Нечаевой. – Ксения Борисовна! – восклицает девушка, обнимая Ксению за ноги, от чего та едва не падает, и солёные слёзы, так долго копившиеся где-то глубоко, наконец вырываются наружу. Сказать ей оказывается нечего. Она только плачет, прижимаясь лицом к классическим чёрным брюкам, что так любила Нечаева, а сама Ксюша неловко гладит предательницу по худым плечам. В застенках хотела крепко сжать эти плечи, переломать… Но гладит. Едва касаясь, как кактус. – Чем ты там залила Илюшу? – неожиданно мягко уточняет явившаяся хозяйка, совершенно справедливо решив, что сейчас не лучшее время для разборок. Соня затихает, вскидывает голову, непонимающе глядит на осунувшееся лицо замминистра. – Кактус, – поясняет Нечаева, закатывая глаза. Девушка сдержанно хихикает. Придаваться веселью не позволяет измождённый вид Ксении Борисовны и повисшая над Скворцовой вина – за всё. – Водой залила. Задумалась и… – Об увольнении задумалась? Вопрошает Ксения, вскинув бровь, от чего в жилах Сонечки стынет кровь. Голубые глаза девушки испуганно округляются. Она отшатывается от Нечаевой, падает на спину, лихорадочно и отчаянно мотая блондинистой головой. Ксюша, в свою очередь, присаживается на корточки, с нескрываемым удовольствием смотрит на бывшую практикантку сверху вниз и оскаливается в улыбке, выглядящей особенно зловеще на сильно похудевшем лице. – Пошутила, – полушёпотом выдаёт Нечаева, нарочито растягивая гласные. Затем выпрямляется, идёт к многострадальному кактусу и с какой-то неожиданной грустью вздыхает над «домашним любимцем». Соня спешно стирает слёзы, практически вскакивает с пола, бросается в коридор и хватается за дверную ручку, позабыв и о пальто, и об обуви. – Сильно залила, – грустно констатирует Ксюша из другой комнаты. Скворцова вновь замирает. – Поможешь? Или скорую вызовешь? От вопросов нутро неприятно скручивает. Тончайшая игла вновь вонзается так пугающе глубоко, что Соня закрывает глаза от мучительной эфемерной боли. Припоминает злосчастный вечер и не глядя пятится от двери обратно в сторону спальни. – Чем помочь? – спрашивает тихо и хрипло, едва справляясь со вставшим поперёк горла комом. – Пересаживать будем, – спокойно отвечает Нечаева. – Неси с кухни противень и нож. Вывернем, низ кактуса срежем, верхушку обратно в горшок посадим. – Вы простите меня? – невпопад спрашивает Скворцова, наконец разлепив глаза и застав Ксению склонившейся над растением, домашней, практически не колючей. Однако замминистра молчит, и Соня может почти поклясться, что видит, как та нервно кусает губы, раздумывая над своим ответом. Решая, уколоть или пожалеть. – За кактус прощаю, – наконец выдыхает Ксюша. – Неси, что сказала. Может и за дурку прощу… Скворцова живо кивает, вихрем несётся в кухню, быстро споласкивает всё необходимое, устилает противень газетами. Снова увлекается чересчур, забывается, хочет утопить в участливости и заботе, ведь совсем не разбирается в кактусах – ей больше герберы нравятся.