Мои демоны

- Ты просто демон какой-то! – замученный мной Ник вытер со лба бисеринки пота и расплел свои стройные ножки вокруг моей талии. Я выскользнул из разгоряченного податливого тельца, и разморено упал рядом, обхватив его за талию и покрывая поцелуями нежную шейку. - Нет, это ты мой маленький демоненок! Демон похоти. А я колдун! И только что ты мог ощутить мою волшебную палочку… там… - и я игриво спустился пальцами к нежному отверстию, сочившемуся последствиями наших любовных игр. Ник хихикнул, и сбросил мою руку: - Ну все, хватит. Я в душ, ты после меня, а то мы до утра будем резвиться, а мне на учебу к восьми. Я счастливо вздохнул, отпустил своего зайку, и тот поспешил в ванную комнату, смешно поджимая ягодицы. Мы жили вместе уже два месяца, и я был совершенно счастлив. Не уставал любоваться его гибкой ладной фигуркой, радоваться рассудительности и заботливости. Это было несравнимо ни с одной девчонок, с которыми я пытался строить отношения до него. Мы с Ником познакомились в кафе, где он подрабатывал параллельно с учебой, а я обедал между совещаниями. Меня забавлял глазастенький, коротко стриженный, русый официантик, который старательно делал вид, что он не имеет на меня никаких видов. Зато при этом совершенно замечательно краснел от любой двусмысленной шутки. Ради этой самой шуточки я и спросил его про свидание, а он вдруг так обрадовался, что мне стало неловко признать хохму. В итоге мы действительно встретились в парке после работы. Покатались на лодке, покормили уток и лебедей, поели шавермы возле аккуратного ларечка, посмеялись над недавно вышедшим фильмом. А потом я взял и поцеловал его в розовый чуть приоткрытый рот. И это оказалось так сладко и чувственно… Привороженный его очарованием, я открыл в себе бездну бисексуальности. Он тоже сказал, что я словно заколдовал его еще с первой встречи. Потом он абсолютно доверился мне, в свой первый раз легко отдался и переехал из студенческого общежития в мою холостяцкую однокомнатную берлогу по первому слову. С ним было чудесно, уютно и можно было говорить обо всем на свете. Мы обсуждали и сложные теории, и красивых девчонок, и криминальную хронику. Я познакомился с его немного провинциальной, но очень душевной мамой. А он знал все про мою семью. Про добропорядочных родителей, маму-чиновницу и отца-юриста. Про добродушных дедушку с бабушкой по маминой линии, папиных уже давно не было в живых. И даже про угрюмого прадеда, по которого поговаривали, что он злой колдун. Впрочем, вряд ли добропорядочность и добродушие помогли нам, если бы я попытался познакомить своего сладкого зайчишку с родными. Уверен, его бы посчитали еще большим ужасом, настоящим демоном, и, пожалуй, не поленились бы обратиться к старику, чтобы изгнать из меня беса голубизны. Хотя вряд ли бы склочный дед их послушал. Он сидел как сыч на отдаленном хуторе рядом с деревней, где жили его дочь Касьяна с зятем, мои дедушка с бабушкой. Я в детстве проводил там каждое лето. Прадед собирал по лесам травы, держал черного козла, а также трех белых козочек. О последнем он не распространялся, чтобы не терять угрожающее впечатление. Уже тогда старикан увесил свой дом странными амулетами и гонял с участка всех любопытствующих. Не жаловал даже родную дочь, только меня терпел с презрительным снисхождением. Но с окрестных деревень к нему постоянно тянулась вереница разных тетушек с подношениями и просьбами, как то – вылечить неизлечимую болезнь, отучить мужа от пьянства, найти пропавшего человека или скотину, и тому подобное. Кому-то прадед помогал, кому-то нет, однако слава его росла, а мы смотрели на это безобразие сквозь пальцы, я и мои родители были обычными современными горожанами, и конечно не отличались склонностью к суевериям. Правда, я в детстве зачитывался готическими легендами, пробовал рисовать пентакли и печать царя Соломона, чтобы призвать демона. Хотелось направить его сражаться с толстым Максом, который лупил меня после школы. Но потом я вырос, раздался в плечах, научился кадрить девиц, а теперь и не только девиц. Уж поверьте, алхимические символы в этом мне совсем не помогали. Я не случайно вспомнил про старика, днем мне позвонила мама, и обрадовала - меня ждала почетная обязанность забрать его из лесной халупы. Родители нашли ему приличный пансионат, где будет обеспечен отличный уход. Когда Ник вернулся из ванной, я сообщил, что буду отсутствовать пару дней, так как до дедовой деревни поездка отнимала приличное время. Мой понимающий мальчик сказал, что он как раз собирался поменяться сменами с другом. Потом удастся получить лишний выходной в день рождения. А значит все равно в ближайшие дни будет возвращаться только переночевать. Хотя в глазах я прочел легкую грусть – зайчишка хотел бы, чтобы я познакомил его хоть с кем-то из родни, да и этой прекрасной осенью загородная поездка на двоих была бы скорее романтичным приключением, чем тяжелой обязанностью. Но настаивать деликатно не стал, а я тоже трусливо обходил стороной эту скользкую тему. Мне было больно видеть сомнения в моих чувствах в прозрачных добрых глазах, но ссориться с родными тоже было страшно. Дорога прошла легко, до хутора я добрался еще в первой половине дня. Ехать через золотые леса было удивительно приятно. Только на подъезде к дому старика яркие краски осени сменились угрюмой хмуростью ельника, но даже тут среди мрачных исполинов по обочинам дороги золотился нежный подлесок. Мелькали алые и желтые шляпки сыроежек. Покосившийся заросший мхом бревенчатый сруб, как и прежде, ютился среди небольшого пяточка жухлой травы. Прадед встретил меня на пороге, жутко кашляя. С последней нашей встречи он сильно сдал, больше напоминая живую развалину, с редким пухом на лысой голове, набрякшими веками и покрасневшими белками. И сразу бросился, замахиваясь клюкой, истошно крича: - Изыди, изыди! Не обманешь, тварь, не обманешь снова! Я был ошарашен таким приветствием, но физическая форма позволила мне скрутить дедушку и не допустить встречи своей физиономии с приветственным взмахом трости. Старик, слегка удивленный, бросил в меня горсть какой-то мелкой крупы. А когда я, отмахнувшись, перехватил его кисть, облегченно выдохнул: - Ну наконец-то! Перестало блазнить! Внучек, ты мне на спасение приехал! - Всегда пожалуйста, прадеда. Ты крупу-то зачем сыпешь по всему дому? Без того неопрятный домишка пришел за последнее время, очевидно, в окончательный упадок. Крохотная веранда была на палец толщиной усыпана крупой, выведенной в странные узоры. Старичок развел руками так, словно я задаю глупый и смешной вопрос. Его индюшачья шея затряслась, неопрятный балахон в прорехах на животе тоже заколыхался: - Так а вот если кто твой облик, или Каськин опять же примет, а я зернышек посыплю, некто их и считать станет. Мне все полегше. Я его потом словом подманю, и в знак запру. Да только стар я стал, не держат мои знаки. И тут же впал почти в истерическую мольбу, исступленно заглядывая в глаза: - Забери их, забери себе, не дай пропасть! Пусть тебе служат как мне, ты дар мой прими, прими, прими…. Я мысленно закатил глаза – как мама с папой просмотрели? Деда надо не в дом престарелых, а в натуральную дурку везти. Но постарался успокоить: - Приму, приму, прадеда. – И уже хотел его проводить к машине, но он впился в мои запястья, вперил взгляд из-под кустистых бровей куда-то в самую душу, так что внутри меня все задрожало от непонятно откуда налетевшего ужаса, и прошептал: - Моя кровь, прими мой дар! А потом его всего затрясло, и не только его, сам дом заходил ходуном, снаружи загрохотало, словно по железной крыше застучали коготки тысяч птиц. Задул ветер, а я как будто вдохнул раскаленного металла, и не мог выплюнуть его обратно. Я отпустил старика и сам рухнул на колени, пытаясь пальцами разодрать свое горло и грудь в попытке унять жар. Через время боль стихла, я смог откашляться и утереть слезы, и тогда увидел, что прадед привалился к притолоке, смертельно бледнея, и со свистом втягивает воздух: - Спаси тебя бог, внучек… Ухожу я легко… Возьми книги в комнате, все твое теперь, и не бойся их. Они послушные, знай работу давай. Не забудь, дар до смерти передай, а то она страшная будет… Я подполз к старику, а он прошептал уже едва слушающимися губами: - И старайся не любить никого… Не очень им нравится такое, могут замучить. Это кольнуло страхом сильнее всего, несмотря на весь происходящий вокруг абсурд. Хоть я и не рассказывал родным о своем глазастеньком Нике, но был по-настоящему привязан к мальчишке, а может быть, даже влюблен. Что теперь будет? Что вообще только что со мной произошло? Уже успокаиваясь от пережитого, я смог почувствовать боль в руке как от ожога, и увидел черную змеящуюся метку, незнакомый пентакль. Кожа вокруг вспухла и покраснела, а сама она на глазах светлела, будто впитываясь в кожу. - Что это ?! – вскрикнул я, но прадед уже слепо глядел в потолок, приоткрыв рот в последнем вздохе. Я проверил пульс, и вызвал врачей. Сам вышел на воздух, чтобы прочистить голову и попытаться осознать, что за галлюцинации только что испытал. Мне и в детстве не слишком нравилось бывать у прадедушки. Одно дело бабушка с дедушкой – у них был милый домик, ласковые овечки, уютные цветные половички и теплое молоко с земляникой. И совсем другое – угрюмая хижина одинокого старика. Здесь мне всегда казалось, что меня преследует недружелюбный взгляд. Здесь часто раздавались странные звуки – для деревни это обычное дело, но в этом доме можно было услышать плач младенца или потусторонний хохот, скрежет и лязг. И это по-настоящему пугало. Сейчас же вокруг царила выжидающая тишина. Не двигались ветви деревьев, даже травинка ни одна не шелохнулась. В воздухе не чувствовалось больше лесных запахов. Лужи на дороге блестели пустым взглядом. Даже тучи на небе вроде стояли. Как будто все вокруг ждет моего приказа. И когда я от нервного трепета в шутку сказал: - Чего ждете, лучше б половик вытряхнули, запустили деда совсем, - то никак не ожидал, что в доме громыхнет, и на крыльце поднимется столб пыли. Я испуганно подошел к двери, откуда просматривалась внутренняя часть домишки, и срывающимся голосом крикнул: - И печь ототрите! Печь послушно кашлянула сажей, я постыдно завизжал и бросился к машине. Меня отрезвили сигнальные огни скорой вдали среди деревьев. Чтобы не создавать лишних подозрений, дождался врачей, вжимаясь в машину, как в последний оплот нормальности. Те осмотрели прадеда, подтвердили летальный исход и предположительный диагноз – инфаркт. Забрали тело, я в присутствии докторов собрал документы, и вслед за ними уехал с лесной поляны. Не хотелось не секунды оставаться в жутком месте одному. За открытую нараспашку дверь нисколько не волновался. Вряд ли местные туда полезут, дом колдуна деревенские обходили за пару километров. В соседнем городке, где находились ближайшие государственные учреждения, я нашел маленькую семейную кофейню. Выпил горячего кофе, съел булочку, полегчало. Удалось вполне уверенно убедить себя, что дедушка просто сошел с ума перед смертью, а мне на нервах привиделось всякое. Запустил бюрократический процесс, сопровождающий отправление любого человека на тот свет. Провозился весь оставшийся день. Вечер встречал уже в своем номере в небольшой уютной гостиничке. С балкончика, увитого петуньей и лабелией, виднелась деревянная церковка и какие-то сарайки. Закат был удивительно красив. Я отзвонился родителям, а потом набрал Нику. Представил его милую мордашку, заулыбался. Мой зайчонок видимо только что вернулся со смены, голос был уставшим и немного грустным. Я не захотел его грузить страшилками, и кратко рассказал о смерти дедушки и о том, что мне надо будет ненадолго остаться рядом с его домом, чтобы организовать похороны. Ник согласился, что это важно – достойно проводить близкого человека, и сладко пообещав мне поцелуев при встрече, попрощался. После общения с любимым человечком я некоторое время не забивал голову никакими тревожными мыслями. Посидел на балкончике, пока последние краски заката не догорели. В гостиничном номере три на три метра мне показалось, что я не один. Половицы скрипели. Халат упал с крючка на стене. А когда дверь ванной комнаты приоткрылась сама собой, я спустился вниз и напился в гостиничном баре. Благодаря снотворному пойлу, я благополучно впал в пьяную дремоту и уже лежа в своей постели в два ночи видел уродливые рожи, обступившие мою кровать. Ночные гости выглядели как воплощение всех худших кошмаров. Чудищ было четверо. Первый – серокожий, тощий и высокий, с трехсуставными конечностями и пустыми дырками вместо глаз, затянутыми шелушащейся кожей. Он покачивался, поглаживал мои ноги через одеяло худющими пальцами, и беспрестанно облизывал щелеподобный рот фиолетовым тонким языком. Второй широкий и коренастый, с бугристой кожей, головы почти не было, одни челюсти с перекрещенными щепками зубов. Он сжимал кулаки и хрипел. Третий с глазами навыкате и шевелящимися словно черви волосами, растущими из угловатого черепа, с оскаленными мелкими зубами улыбался в мое лицо. На четвертого вообще было страшно взглянуть. Но никто не пыталсь на меня напасть. Они кто как мог – кто выпученными глазами, кто пустыми глазницами, кто опухшими щелками уставились на меня и ждали. Наконец, самый отвратительный из них, с жирным бородавчатым пузом, неким подобием хобота и сочащимися гноем ртом, прочавкал: - Хозяин, мы ждем. Мы хотим быть полезны. Дай нам дело. Мы твои слуги. Я с криком проснулся, и увидел вокруг кровати мутные тени. До утра я просидел в баре, отмахиваясь от бармена и больше всего опасаясь, что выключат свет. А утром, запасшись еще пойлом, выдвинулся в дом прадеда. Мне надо было разобраться, что за наследство мне досталось, иначе я бы точно сошел с ума. Как я и ожидал, возле дома не было никаких следов, все осталось как вчера. Внутри было сумрачно и грязно, над печью был прибит коровий череп. Пучки трав, которые я с детства помнил, ссохлись и разроняли листики. В старческой спаленке с узкой кроватью и непередаваемым запахом болезненного пота нашлись книги в кожаной черной обложке, которые я сразу же жадно начал листать. После пары часов непрерывного изучения бисерного старческого почерка мне удалось кое-что выяснить. Мои вчерашние друзья - это дедовы помощники, демоны, порождения миров кошмаров. Эти твари могли выполнять множество работ, но если работы им не находилось, начинали чудить – могли пакостить людям, пугали, разрушали все вокруг. Хозяина они любили особенно болезненной страстью, и готовы были растерзать на мелкие кусочки. На какое-то время монстров можно было отвлечь горстью крупы, которую эти странные создания считали своим долгом пересчитать, или другим монотонным долговременным поручением, типа подсчета звезд или ношения воды в решете. Их можно было сдерживать подольше с помощью пентаграмм, для каждого свой сложный рисунок, правда, если колдун болел или слабел, знаки теряли свою силу. Еще можно было на определенный период вселить демона в живое существо. Как я понял, для вселения годились вороны, змеи, кошки, летучие мыши, волки, козлы и крысы. Пока твари сидели в теле животного, они как бы управлялись разумом носителя. А для работы их можно было оттуда освободить, и они снова готовы были служить колдуну. Любому разумному человеку понятно, в городе я такой зоопарк содержать бы не смог, даже кошек у меня пока не было. В общем, надо было разбираться. Отсиживаться в гостинице не имело смысла, там ходят горничные, и мои пентакли вызовут ненужные вопросы. Значит, пора ехать домой, там будет видно, что делать. Тут мне пришла горькая мысль: с Ником необходимо расстаться. Я не могу подвергать малыша потусторонней опасности. А если я спятил, то не легче – жить с шизофреником тоже небезопасно. Хотя если бы кто-то захотел убедиться в моей вменяемости, то на заднем сиденье была постелена клеенка. На ней в качестве домашнего занятия для карманных чудовищ были смешаны греча, рис и пшенка, и всю дорогу я мог наслаждаться шорохом зерен, а в короткие перекуры на заправках я тоскливо смотрел на три ровные кучки, и снова смешивал в однородное месиво, отдавая заново мысленный приказ. Словно желая напоследок в клочья разорвать мне сердце, Ник встретил меня с сияющей мордашкой в кокетливом фартучке поверх домашних штанишек. На столе дымилась горка оладушек. Такой родной и забавный. - Привет, солнце! – он прижался ко мне, обнимая и даря тепло. Но я спиной словно чувствовал пустые глаза чудовищ и удержал своего мальчика за плечи, не давая усилить объятья. Он встревоженно заглянул мне в лицо: - Тебе тяжело? Я понимаю, не буду навязываться, просто хотел поддержать…Я вот приготовил, поешь, пока тепленькие… - Ник… - я оборвал его заботливое воркование с тяжелым сердцем. – Зайчонок, нам надо расстаться. Мой славный зайка оцепенел, и моя душа вместе с ним. - Но почему, Вик, любимый? Что не так, что случилось, я не понимаю? Мы же хотели вместе… - Я не могу сказать ясно, Ник, но чувствую это. Мне сейчас будет плохо с тобой, а тебе со мной. Тебе лучше съехать сегодня. Я хочу, чтобы ты съехал сейчас. Тревога съедала изнутри. Темнота в прихожей жадно ждала и колыхалась, она принюхивалась к моему мальчику, желая попробовать его мягкое сердечко на вкус. Надо было, чтобы он немедленно покинул квартиру, и я отмыл его запах со всех поверхностей, тогда мои ночные гости не наврядят ему. Глаза Ника налились слезами, он неверяще смотрел на меня, но я максимально постарался нагнать на себя суровый вид. Рисковать им не хотелось. - Собирай вещи, солнышко. Позвони кому-нибудь из друзей, тебе лучше переночевать у них. Уходи, уходи, дурачок. Я никогда не любил тебя, просто хотел поэкспериментировать с мальчишкой. Ник проглотил обиду и ушел на кухню, разговаривать по телефону. Мне показалось, что тени в прихожей поползли за ним. Я бросился к сумке, достал дневник, и нашел схему, как рисовать сдерживающие пентаграммы. Дрожащими пальцами я начал рисовать маркером прямо на паркете линии, стараясь не ошибиться. Детское увлечение помогало, но действовать надо было быстро, пока Ник не вернулся. Четыре пентаграммы были выведены вдоль стены, и я как раз закончил последнюю, когда за спиной раздалось: - Виктор, может, тебе все же нужна помощь? Что ты делаешь такое странное? Я развернулся с ответным вопросом: - Ты нашел, у кого переночевать? Собирайся скорее, не задавай лишних вопросов. Ник поджал губы и больше ничего не спрашивал, только косился заплаканным личиком в мою сторону все время, пока складывал в спортивную сумку свои скромные пожитки. Джинсы, несколько рубашек, белье и носки, ноутбук, любимая кружка и пара фоторамок – вот и весь скарб, который хранил мой любимый в квартире, которую я уже начал считать нашей. Что ж, чем быстрее исчезнет всякое воспоминание о нем, тем лучше для нас обоих. Он быстро ходил по комнате, нервно открывал шкафы, а я лежал на кровати, глядя в потолок, и старался ни о чем не думать. Поникшая фигурка, протащив по паркету сумку, ушла в сторону выхода. Чтобы не рвать себе сердце, я даже не вышел провожать, лишь вздрогнул, когда хлопнула входная дверь. А потом, уже через полчаса вышел в прихожую, и обомлел. Там стоял Ник, и смотрел потемневшими глазами, жадно и растерянно. - Я не могу уйти… - прошептал он. И я сдался, и подхватил его на руки. Господи, как хорошо в его нежных объятьях! Одежда слетела с нас, как осенние листья в ноябре. Гори все синим пламенем, я буду очень осторожен, я буду каждый день обновлять эти чертовы пентаграммы, только пусть он будет со мной. Я зацеловывал хрупкие ключицы, поджарый живот. Спустился ниже, обхватывая губами сладкий налитой член, пропустил сразу глубоко в горло. Ник застонал, выгибаясь почти в мостик. Я ласкал его ртом, но мой гибкий как ящерка любовник вывернулся, и оседлал мои бедра. На секунду игриво замялся, огладил кокетливо себя руками, приподнялся. Бесстыдно растянул пальцами нежный анус, наскоро смазав, и насадился на меня с возбуждающим стоном. И началась невероятная скачка… Скажу честно, такой любовной горячки я никогда не переживал. Мы сплетались снова и снова, лишь наскоро передыхая. Жадно пили воду, и снова любили друг друга. Невероятным усилием я вспомнил, что два дня отгула. Взятые мной для поездки к прадеду отгулы закончились, но оторваться от своего сладкого мальчика был не в силах. Я позвонил, наврал про чрезвычайные обстоятельства, выпросил себе месяц отпуска. Начальство было в шоке, но я не ходил туда уже года четыре, поэтому возразить было особо нечего. И я окунулся в сладкое марево любовного месяца. На похороны деда не поехал, солгал родителям про завалы на работе. С друзьями тоже отменял встречи, едва-едва вспоминал поесть и попить. Ник вел себя и того хуже – он был чудовищно изобретателен в любовной игре, но совершенно выпал из реальности. Стоило мне отойти на кухню, или позвонить, как он, хныкая, снова тянулся ко мне. Бедный малыш, он так напугался от самой возможности нашего разрыва. Я ценил его страсть, и заботился о нем, как мог. Обтирал влажным полотенцем, кормил фруктами, заказывал в доставке лучшие угощения, чтобы порадовать зайчонка. Когда месяц подходил к концу, я с ужасом понял, что у меня нет ни малейшего желания выходить на работу снова. Ник плескался в ванной, соблазнительно напевая про то, чтобы он хотел, чтоб я с ним сделал. Я в нетерпении поддрачивал себе, не в силах сдерживаться, но в ванную пока не спешил, хотел и его разогреть как следует. Случайно мой взгляд упал на пентаграммы, начерченные в углу комнаты. И сразу же сжало горло, не давая сделать вдох. Одна из схем была частично стерта. В мое охваченное ужасом сознание пробилась, наконец, здравая мысль – а когда мой скромный ответственный Ник превратился в сошедшего с ума от похоти кролика? Я с трудом поднялся, вспомнив прадеда, достал пакет с крупой, набрал горсть и стал перед ванной. И как только Ник вышел, закусив губку в предвкушении, и жадно глядя на меня своими прозрачными глазками, я кинул на пол горсть крупы. А вот потом по-настоящему начался кошмар. Ник как завороженный присел на корточки, и начал эту крупу считать. И пока он пересчитывал, с него как краска под шлангом дворника сходил морок, обнажая серую скользкую кожу, худые как прутья ребра, пустые затянутые кожей глазницы и длинные подобно ногам кузнечика конечности. Я зажал ребро ладони зубами, чтобы не закричать, и медленно подошел к столу, где лежали книги деда. Быстро отлистав на нужную страницу, я нашел нужные слова, чтоб загнать его на место, и восстановил схему. А потом, утирая холодный пот, уселся перед кроватью, чтобы осмыслить, что происходило со мной за последнее время. Позвонив на работу и родителям, я понял, что откладывать больше нельзя, и набрал номер Ника. Мой зайчик не отвечал, и страх в очередной раз сжал сердце холодной рукой. Стыдясь самого себя, я набрал его мать. Тогда и узнал страшную новость. В роковую ночь, когда мой любимый в слезах ушел из моего дома, он попал под машину. И пока я, замороченный демоном, предавался разврату, он тихо умирал в палате, не приходя в сознание. Я стоял рядом с его матерью, глядя на заострившийся носик, и корил себя внутренне. Мне было бы не жалко любых денег и дьявольских сил для его спасения. Но надежда рухнула, едва мы услышали страшные слова врача: - К сожалению, мозг умер окончательно. Мне кажется, вам лучше отключить его от ИВЛ, поддерживать жизнь в этом теле бессмысленно. Но черта с два! Я наследник колдуна, я повелитель демонов и я спасу своего любимого. Чего бы мне это не стоило.