salt and the sea

      Авантюрин — легкая белая футболка, растрепанные волосы, синяки под глазами — наконец добрался до кампуса. Солнце светило так сильно, что едва не оставляло ожоги на коже — при мысли об этом он ухмыльнулся — преувеличивает, знает же: до ожогов тут целая пропасть.       Первая пара — философия, потом латынь, анатомия… снова — ухмылка, но теперь раздражительная, почти вызывающая. Деваться некуда, только сыграть безупречную партию, умело двигаясь в такт ниточек, за которые дергает КММ — сказали отучиться пару месяцев на медицинском, значит так он и сделает. Выбора нет, здесь он ему и не нужен.       И все же — почему, черт возьми, медицинский?       — Не было мест на других факультетах, — заключила Елена. Вскоре — Топаз, но пока — все еще Елена.       Сонный голос девушки донесся по ту сторону телефона буквально с другой планеты. Она уже год учится в Академии КММ на Пир-Поинт, и ей было приказано курировать будущего коллегу на расстоянии. Чувствовала она себя, будучи его младше, от этого немного неловко, но профессионализма не занимать — держалась отлично. Она рассказала, где находятся нужные ему сегодня кабинеты, напомнила о перечне информации, которую нельзя разглашать, и наконец объяснила, почему какое-то время ему предстоит провести на Аркадии: КММ готовят документы, необходимые для зачисления в Академию, и, так как документов у Авантюрина нет вовсе, а на Пир-Пойнт просто так не попасть — нужно где-то перекантоваться. Вот и выбрали меньшее из зол, Планету Знаний, конечно же, открытую всегда и для всех. Заплатили немаленькую сумму, сделала акцент Топаз, чтобы время он провел с пользой — ходил на учебу.       — Понял, ну что же, — вздохнул юноша, — придется работать, с чем есть.       — Я бы с радостью немного поучилась на медицинском, почему нет? Опыт замечательный, да и погода на Аркадии* просто прекрасная…       — Повезло мне, — аккуратно перебил ее Авантюрин.       — Выше нос. Люди глаз от учебников не поднимают, чтобы туда поступить, а ты… — Елена осеклась. Это вызвало у Авантюрина улыбку, а также — стало удобной причиной закончить диалог.       — Спасибо тебе. До завтра.       — Это моя работа.       Он уже был готов положить трубку, как она добавила — совсем другим голосом, более мягким и… этот термин ему мало знаком, но, кажется, дружелюбным?       — Может, найдешь друга. Хотя бы одного… я так и не нашла. Ладно, — откашлялась Елена, — отключаюсь.       Друга.       Смешная.       Пары прошли на удивление спокойно — Авантюрину было немного не по себе, так как он впервые примерил на себя роль ученика, даже студента — сидел за партой, записывал конспект, слушал преподавателя. Технологии КММ позволили ему освоить школьную программу за полгода, а вот с высшим образованием решили к подобным хитростям не прибегать — социализация, все дела. И вот он здесь — никогда не школьник, но уже — студент, старается влиться, лишний раз не высовываться, и просто… перетерпеть. Как он думал. Но спустя несколько дней «перетерпеть» отошло на второй, а то и вообще последний, план.       Ему начало нравиться.       И это пугало.       КММ четко дали понять — он здесь ровно на три месяца, ни днем меньше или больше. Привязываться к чему-либо — пусть даже к эмоциям, что дарила Академия — он запретил себе, едва впервые ступил на землю Аркадии. Поэтому он не общался ни с одним из однокурсников, но не мог сдержаться и задавал вопрос за вопросом профессорам. Поэтому не ходил в столовую, не посещал вечеринки, но ходил на все дополнительные занятия и проводил свободное время в общежитии, перечитывая школьные учебники, что Елена тайком загрузила в его ноутбук. И он стал привязываться к страницам, к буквам и цифрам, к голосам преподавателей, шумным коридорам. Начал привыкать к новому имени — как ему нравилось, как звучало оно из уст профессоров — а еще, самое страшное — начал мечтать. После одной из лекций, посвященной профориентации, он понял, как сильно хотел бы стать врачом. Желание помочь людям спасло ему жизнь, заставив отнять за это тридцать пять других, это желание и привело его сюда… но оно же и заставило продать душу КММ. А значит, врачом он никогда не станет.       Авантюрину повезло (конечно же, как иначе) — его сосед по комнате в общежитии так и не появился. В подробности он вдаваться не стал, но факту этому изо дня в день все больше и больше радовался. Не хватало еще делить с кем-то комнату. И дело не в том, что ему нравилось быть одному, помимо всего прочего — про ни в коем случае не привязываться, про перетерпеть и так далее — заселись к нему сосед, пришлось бы прятать материалы для подготовки к поступлению в Академию КММ. Хоть он и знал, что экзамен — чистая формальность, ведь его приняли еще месяц назад, дав имя, соответствующее будущей должности, но подготовиться все равно считал не просто нужным, необходимым.       В один из похожих друг на друга вечеров, выпив пару кружек кофе и убедившись в готовности реферата по философии (он пересдавал его уже в третий раз), Авантюрин сидел на кровати с электронным учебником по основам торговли, выпущенным в этом году КММ. Он перечитывал каждый абзац по несколько раз, пытаясь уловить смысл в скучных словах, составленных скучными буквами, пытаясь связать друг с другом сухие неинтересные предложения. Все навыки, что требовала его будущая должность, все то, что пропагандировали КММ, было от Авантюрина дальше, чем навсегда покинутая им Сигония-IV. И ладно бы это просто было ему не интересно, но идеологии КММ были абсолютно противоположны его собственным. Пускай он пока не мог с точностью определиться с тем, во что верит сам, но с каждой страницей, с каждым новым фактом, что он узнавал о КММ, уверенность в том, что в это он не просто не верит, а отрицает, не принимает — только росла. Он чувствовал, как каждая клеточка его тела сопротивлялась поступающей информации.       И как отчаянно горело выжженное на шее клеймо, залитое черной краской, по приказу, конечно же, КММ.       — Какаваша? — вдруг раздалось где-то слева — так близко, но неумолимо далеко. Словно из другой, уже никогда не его, жизни.       Призраки прошлого его не преследовали, отнюдь — шагали с ним в ногу. Не проходило ни дня без голосов в голове, ни ночи без встающих перед глазами образов тридцати четырех рабов, чьи жизни он отнял — он помнил каждого из них. Иногда он видел и своего «хозяина», тридцать пятого, — но никогда — сестру. И конечно же, никогда — родителей.       Не видел он и Какавашу. Забыть свое старое имя оказалось куда проще, чем Авантюрин думал, а вот заставить сделать то же самое свое подсознание, видимо, так легко не получится. Ведь он сидит — новая личность, трехразовое питание, мягкая кровать, чистая одежда, все блага цивилизации, стопки книг — а воссозданное подсознанием Какаваша все также ощущается теплыми руками сестры на плечах, снова делает его маленьким мальчиком.       Снова разрывает его грудь, пытаясь вырвать нежное детское сердце.       Авантюрин закрыл глаза, размял шею, одними губами умоляя: «уйди, уйди, уйди».       — Какаваша, это ты? — предательски послышалось снова.       В этот раз голос был более четким, совсем не знакомым. Авантюрин с точностью мог сказать, что он не принадлежал никому из погибших от его рук рабов, никому из сотрудников КММ. Голос низкий, глубокий, уверенный, интригующе невозмутимый. Вопрос, им произнесенный, было легко спутать с утверждением. Авантюрин сделал шумный вдох, отложил учебник и наконец открыл глаза, чтобы бросить проделкам подсознания вызов и прекратить это уже, наконец.       Но перед ним — сбоку от кровати — стоял юноша. Высокий, точно его старше. Едва уловимо он склонился над ним, приподняв с глаз очки — и так и застыл, как статуя. И Авантюрин тоже застыл — пальцы его онемели, весь он словно превратился в камень — и все это сделала с ним непонятная, совсем неуместная нежность, что промелькнула — подобно миражу — во взгляде незнакомца. Интересный, однако, глюк, подумал он. Пусть скорее проваливает.       — Ты это мне? — неожиданно для себя решил подыграть ему Авантюрин. Стоит протянуть руку, и он — фиалковые волосы, почти сияющая кожа, широкие плечи, мускулы перекатываются под рубашкой — растворится в воздухе, и от присутствия его не останется ничего, кроме Какаваши, восьми букв, что навсегда запомнят эти стены, эти окна — но они же никому не расскажут.       — Если ты Какаваша, — с этими словами призрак прошлого, не имеющий с прошлым ничего общего, сел на кровать напротив, — то — да, тебе. Ни в одном отзвуке произнесенных им слов не улавливалась ни одна из знакомых Авантюрину эмоций. Обычно эти видения, эти внезапно возникающие образы что-то от него хотели — всего хотели. Иногда они — и это вынести было легче всего — были злы, но зачастую — глубоко несчастны и печальны. Их глаза становились большими-большими, слезы стекали крупными каплями, звонко ударяясь о пол — каждый удар лезвием вонзался Авантюрину в сердце.       Но этот… был другим.       Он больше не ждал ответа, а, казалось, занялся своими делами — принялся что-то искать в коробке. Впервые мираж пришел со своими вещами.       — Извини, я думал, тебя предупредили. Грубо было… врываться вот так, — продолжал говорить он, вытаскивая книгу за книгой, — корпус старшекурсников на реконструкции. У нас там все затопило, кто-то не выключил воду. Мне наказали пока пожить здесь. Я тебя не потревожу.       — Так ты… — откашлялся Авантюрин, приходя в себя, — да, конечно. Сколько угодно, я могу спать на полу, если кому-то еще нужна кровать.       Незнакомец резко оторвал взгляд от книг и бросил его на Авантюрина — он был готов поклясться, что его почувствовал.       — Ты что? Это твоя кровать. А корпусов у нас много, — почти испугано ответил он.       Глаза у него были красные, пугающе интересно резонируя с почти осязаемой мягкостью его взгляда.       — Меня зовут Авантюрин.       — Так вот почему ты не отозвался. Видимо, снова путаница в документах. Мне сказали, что ты — Какаваша.       Было что-то особенное в том, как он произносил его имя. Так его называла только сестра — почти с гордостью, с уверенностью в каждом слоге. Авантюрина так и подмывало спросить, не смутило ли его это имя, но ответ лежал на поверхности. Не смутило. Иначе он точно не пошел бы сюда, спал бы где угодно, только не под крышей с уроженцем Сигонии-VI. Но его это как будто… совсем не волновало. Ка-ка-ва-ша — произносил он, не роняя ни одну из букв, уделяя внимание каждой. В его устах оно звучало не просто правильным, а единственно верным, и в то же время чем-то совсем обыденным, словно он каждый день называет его Какаваша, а тот откликается, кивает и расплывается в усталой улыбке в ответ. Авантюрина это едва не заставило признать старое забытое имя, чуть не заставило сказать: это я, я — Какаваша, лишь бы только он произнес его еще раз. Но он взял себя в руки:       — Да, наверное, напутали.       — Веритас.       — Будем знакомы, — растерянно ответил Авантюрин.       И Веритас замолчал. За весь вечер он не проронил больше ни слова — расставлял книги, вызволял аккуратно сложенные рубашки из коробок, настраивал часы. Он словно не замечал его присутствия, но одновременно — ни разу его не потревожил, двигаясь по крохотной комнате практически бесшумно и ни разу не задев его свисающие с кровати ноги. Авантюрину хотелось уйти — точнее, он думал, что должен уйти — но его тело, все его существо отчего-то просило остаться.       Через час с небольшим все коробки опустели, и Веритас, словно копируя Авантюрина, расположился на кровати и принялся читать. Вот только он читал бумажную книгу, отметил Авантюрин, пытаясь незаметно разглядеть ее название.       — «Сто лет одиночества», — констатировал Веритас.       — Извини.       — Не стоит извиняться за то, что проявляешь интерес. В мире столько людей, которым… — Веритас осекся, — в общем, которым ничего не интересно.       Авантюрин понял эту паузу, потому что узнал в ней себя. Веритас хотел продолжить мысль, поделиться чем-то, что вызвало его «извини», но не стал — и либо это произошло по причине того, что он не хотел показаться слишком назойливым при первой же встрече, либо, что Авантюрина бы опечалило, однако не удивило — подумал, что для подобного он слишком глуп. Допуская вероятность обоих вариантов, Авантюрин чувствовал практически невыносимую необходимость сказать — ты можешь говорить со мной, когда хочешь. Если, конечно же, хочешь.       — Я не читал, — вместо этого произнес он, — это что-то… по философии?       — Нет, — Веритас отложил книгу, — это роман.       — Тогда ясно, — коротко кивнул Авантюрин, — в меня такое не загружали.       Веритас уставился на него, казалось, даже перестал дышать.       — Что ты имеешь в виду под «не загружали»?       — О, нет-нет, я не андроид или что ты там мог подумать, — улыбнулся юноша, — тут… другое.       — Расскажешь?       — Я тебя отвлек.       — Отнюдь. Мне интересно.