Ты — моя вечность

— Тилл. Тилл и сам не до конца понимал, что ожидал увидеть, сильно зажмурившись — перед глазами до сих пор стоял образ заплаканного лица Мизи, — но с уверенностью мог сказать одно: явно не Ивана. Пытаясь прийти в себя, он резко сел. — Ты. — Я. Это вправду был Иван, такой же, каким он видел его в последний раз. Тогда, когда охранникам пришлось грубо оттянуть его в сторону, тогда, когда он уже не мог им сопротивляться, с головой охваченный чем-то… чем-то… он так и не смог дать название этому чувству. У него даже не было времени подумать. Безликость чужого белого костюма нарушали кровавые пятна в — раз, два, — трех местах, куда его подстрелили, и еще больше крови засохло под губами. Хотя, нет, это не совсем правильное слово; она до сих пор выглядела свежей, словно остановилась в моменте, бросая вызов логике. Он боязливо докоснулся до собственных губ, обнаруживая такую же кровь. Кончики пальцев вмиг окрасились в красный цвет. — Я и вправду умер, — глупо подытожил он. Словно не расслышав, Иван упал на колени рядом с Тиллем, осторожно обхватив его запястье и поднеся к губам окровавленные пальцы, а стоило им вновь стать чистыми, неторопливо собрал остатки крови вокруг рта. Прикосновение казалось ничем иным, как благоговением — насколько сильным, что Тилл с трудом заставлял себя не отпрянуть. Так много хотелось спросить. «Какого хуя?» покрыло бы добрую половину вопросов. Что это значит? Я же видел тебя. Видел Мизи. Я снова тебя подвел… Разве ты не должен быть во мне разочарован?.. Но вместо этого Тилл выдал другое. — Ты плакал. Иван непонимающе моргнул. Прошла минута — если в этом измерении вообще существует время, конечно. — …Что? Тилл нахмурился. — Прямо перед тем, как… как умереть, ублюдок. Он пытался звучать, насколько мог, грозно, но голос лишь выдавал его усталость. Усталость от чувств, что каждый раз призрачно преследовали, стоило в голове промелькнуть образу Ивана с его привычной, ужасно грустной улыбкой, даже тогда, когда глаза начали темнеть и затухли вовсе, став бездонно пустыми. Потому он подполз ближе, уперевшись большими пальцами в чужие щеки и обхватив остальными острый подбородок. Заставил их встретиться взглядами. Заставил себя не думать о крови на чужих губах. О том, как эти губы касались его собственных, пытаясь влить в него его, Ивана, душу. — Я видел, — выделил он. — Что ты плакал. Иван снова моргнул. — Плакал? — Тилл, не отрываясь, смотрел на него. — Я… не знал, — признался Иван. Почему-то это даже не удивило. — Почему?.. — начал он. Устремив на Тилла привычный взгляд, он молча ждал продолжения. В голове простирались бесконечные варианты концовки. Почему ты меня поцеловал? Почему мне не было больно, когда душил меня? Почему ты сдался, если мог победить? Почему ты сделал все это ради меня? — Почему ты… плакал? — пусть, по сути, терять уже нечего, последнее слово потребовало немалых усилий. Где бы они сейчас ни были… Тилл понятия не имел, сколько они еще тут пробудут, так что терять нельзя было ни секунды. Сейчас самым главным было узнать его ответ. Иван медленно поднял руку, накрыв ею чужие, а затем склонился ближе, коснувшись их щекой. Прикрыл глаза. Тилл думал, что мертвецы должны быть холодными на ощупь, но щека Ивана такая теплая… Намного теплее его собственных рук, по правде говоря… Ох, Иван и вовсе покраснел. Голову вдруг накрыло осознанием, насколько хрупко то, что он так трепетно держит в руках. — Почему ты спрашиваешь? — отозвался Иван после очередного долгого молчания. Он наконец слегка приоткрыл глаза, превратив их в такие тонкие щелки, что красные зрачки едва ли виднелись за густыми ресницами. Непостижимо. Что? — Почему бы и нет? — он сжал большие пальцы сильнее, почти до боли, но Иван никак не отреагировал. — Я тебя не понимаю. Не понимаю, что ты обо мне думаешь, что означают твои дурацкие фальшивые улыбки — да, придурок, я всегда видел, что они фальшивые — и что было у тебя на уме, когда ты так легко распрощался со своей ебаной жизнью, понял? — Мы мертвы, — Иван оттолкнул чужие руки, чтобы прервать его мысль, и тяжело встал. Тилл последовал его примеру. — Тебе и не нужно ничего понимать. — Мы мертвы, так нахуй ты все так усложняешь? — он знал, что Иван сильнее, но все равно ухватил его за запястье, шагнув вперед, в чужое личное пространство. Иван не отступил. И в этом бесконечном измерении, стоило им едва ли не соприкоснуться носами, вокруг словно сжалась единственная клаустрофобная сфера на двоих. — Я знаю, что ничего не понимаю! Просто… — он склонил голову, каким-то образом прикоснувшись ей к груди Ивана. Отсутствие сердцебиения звенело в ушах. — Просто не хочу, чтобы ты снова делал такое лицо. Вместо того, чтобы обвинить его в неправоте, Иван осторожно положил подбородок Тиллю на макушку, за хватку на собственной руке притянув его в легкие объятия. Будто даже сейчас был вынужден держать между ними незримую дистанцию. Частично от раздражения, частично от тошнотворной вины Тилл все же отпустил его руки, обнимая по-настоящему. Пусть он никогда не любил физический контакт, да и смерть это вряд ли изменит. Но все же. Пусть ему самому это не нужно, по задушенному, беспомощному вскрику со стороны Ивана стало понятно, что он поступил правильно. (…Неужели этого было достаточно, чтобы вытянуть из Ивана хоть звук?) Сдавленным от чувств голосом Иван все же признался. — Я хотел с тобой спеть. От этих нескольких слов вдруг показалось, что тяжесть годами подавляемых чувств ударила по голове. Настолько сильно, чтобы согнуть под собой, но Тилл лишь покрепче сжал ее в руках. Иван вздрогнул. На подкорке сознания почему-то возник вопрос, сколько часов потребуется в этом измерении, чтобы его волосы наконец высохли. — Хорошо. Давай же споем. В затерянном потоке времени прошло лишь мгновение, прежде чем внутри Тилла что-то сломалось. Абсурд, подумал он, пока Иван, стараясь помочь, положил руку ему на плечо. Он совершенно не умел утешать — просто замолчал, прожигая глазами, словно хотел что-то сказать, но в итоге лишь усиливал знакомую боль. Вот только, кажется, знакомость эта была настолько сильной, что успокоила Тилла быстрее, чем Иван. И пусть даже так. Если Тилл буквально мертв, почему он не может хоть капельку лучше контролировать собственные эмоции? — Это может подождать, — выдал Иван, когда Тилл наконец почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы отлипиться от него и встать нормально. — Нет. Не может, — естественно, Иван, который перед смертью не смог попросить даже о чем-то таком простом, как совместная песня, его не понимал. — Я уже подвел тебя однажды, я не могу взять и снова… Иван приложил к его губам ладонь, приложил настолько нежно, что замолкнул Тилл не столько от самого этого жеста, сколько от удивления. Какого хуя он с ним так нежен? Где, черт побери, была вся эта нежность, когда он поцеловал его настолько сильно, что зубами прокусил губу?.. — Ты никогда меня не подводил. Даже не говори так. Даже с опухшими, покрасневшими глазами взгляд Ивана казался пронзительным. Спорить с ним Тилл не мог, потому обессиленно кивнул, в основном надеясь, что на этом его отпустят. И все же молчание стало невыносимым, так что, глубоко вдохнув, он начал сам. — Ты хотел, чтобы я жил. Но вот я здесь. Фантомные руки вдруг обвили шею, фантомные слезы покатились на его лицо. Он подвел еще и Мизи… — Я эгоист. — Скажи то, чего я не знаю, — усмехнулся Тилл. Из-за этого Иван почему-то улыбнулся. Может, он и не эксперт в чтении его лица (а кто вообще да?), но раз улыбка бесила его меньше обычного, значит, наверное, была искренней. — Ты прав… Я очень хотел, чтобы ты жил. И все равно я рад тому, что ты здесь. — А я… нет, — сухо пролепетал он. Иван кивнул, и прежде, чем бы тот успел вставить очередную идиотскую фразу, Тилл прикрыл ему рот ладонью. — Я не хотел оставлять Мизи, — ноль реакции. — Не хотел, чтобы ты умирал зря. А вот на это реакция была. Глаза Ивана в удивлении расширились, и стоило Тиллу почувствовать, как тот попытался зашевелить губами, он приложил к первой руке вторую, плотнее прикрывая рот. Пусть он и не сможет умереть второй раз, он уверен, что Иван скажет то, что его убьет. Так что перед этим он просто обязан сказать сам. — Но я тоже очень по тебе скучал.