Умирающая звезда гаснет на глазах у телескопа Хаббл

— Пушистика мне в рот, а корабль-то у тебя умилительный, — Бутхилл присвистывает, расхаживая прогулочным шагом по длинным коридорам и заглядывая в каждый угол, до которого достаёт свет. Его металлические каблуки уверенно наступают на такой же металлический пол, из-за чего стук разносится эхом по пространству вокруг. — Ставлю свою шляпу, ни один из этих сладких космических псов не отказался бы от подобного. Не умиляешься его мыть? — Во-первых, позволь поблагодарить тебя за столь тёплые слова о моём судне, дорогой друг. Рад, что “Свет клином” своей красотой смог вызвать приятный отклик в твоей душе, — в подтверждение своих слов Аргенти приложил руку к груди и вежливо поклонился, выражая искреннюю признательность, после чего неловко усмехнулся. — Отвечая на вопрос, без утаивания признаюсь, что ухаживать за кораблём порой бывает утомительно. Наверное, всё дело в узорах на фюзеляже, однако я всё равно не жалею об их замысловатости. — Да-а-а, закорючек ты там нарисовал хоть отбавляй, — ковбой раздражённо цыкает, но рыцарь не чувствует в этой фразе укора. Их короткий диалог стихает, вместо этого оставляя лишь размеренный стук каблуков и сабатонов. Оба погрузились в свои мысли, незаметно уходя всё дальше вглубь, пока, наконец, не оказались на главной палубе. Хотя Бутхилл был готов поспорить, что здесь каждое помещение уровнем своего убранства напоминало главную палубу, всё же эта комната кое-чем выделялась: иллюминатор длиной примерно в три шага и высотой в два занимал боковую часть прочного корпуса, открывая вид на всё, что происходило снаружи. — Эскимо, — восхищённо пробубнил ковбой, подходя ближе к прозрачному стеклу. Мимо пролетали мелкие метеориты, вдали виднелись безжизненные планеты и их спутники, медленно вращающиеся вокруг, а ещё много, много звёзд. — Видок тот ещё. — Верно, — Аргенти встал рядом с киборгом, даже не глядя в сторону космоса. За всё время своих путешествий он наблюдал этот вид сотни и тысячи раз, и, конечно, тот не становился от этого менее прекрасным. Однако сейчас у рыцаря появилась возможность насладиться более редкой картиной. Небесные тела отражались в чужой радужке так ярко, что скрыли под собой узор в виде прицела и кроваво-красный зрачок, оставляя только редкие инородные мерцания. Он был киборгом, но даже в самом плотном куске металла невозможно скрыть человеческую душу, только не от глаз Аргенти. — Эх, небо-то какое, умилительно даже если смотреть отсюда, — Бутхилл горестно вздыхает, вспомнив о чём-то. — Твою милашку, ты бы видел, что было у меня дома. Вечер, прозрачная речушка, трава мягкая… Нигде в космосе нет такой мягкой травы, какая была у нас! Сядешь, бывало, прямо на неё, поднимешь голову к небу, а там звёзды, словно муку рассыпали, и сидишь играешь на гитаре или гармонике, пока ветер шелестит да подпевает. — Твой дом, несомненно, прекрасное место, — Аргенти кивает, отворачиваясь к окну. — Я уверен, Идрила оценила бы его красоту по достоинству. Они вновь замолкают, позволяя тихому гудению двигателя остаться единственным слышимым звуком. В груди Бутхилла рокочет похожий механизм, пока под рёбрами Аргенти стучит горячее сердце, но они оба живы и, наверное, это один из любимых аспектов Красоты для рыцаря. Неважно, какого ты вида и из чего состоишь — если ты служишь благой цели, значит, твоё существование ценно и не лишено смысла. В глазах Идрилы рыцарь и киборг выглядели бы одинаково прекрасно. — Глянь, ты тоже это видел? — Бутхилл стучит металлическим пальцем по крепкому стеклу, указывая на что-то среди бесконечного переплетения небесных тел. — Вон там только что загорелась белая точка, которой до этого не было. — Хм? — Аргенти вгляделся в то место, куда показывал его товарищ. Довольно далеко даже по меркам космоса действительно сиял неизвестный объект, с каждой секундой становясь всё ярче. Честно говоря, рыцарь не был уверен, что смог бы это заметить без помощи Бутхилла. Обладал ли тот усиленным зрением? — Ты прав, сребровласый ковбой. Позволю себе предположить, что это так называемая “сверхновая”, о которой нам достаточно много рассказывал наш гениальный друг на Пенаконии. К собственному стыду, я мало что запомнил ввиду обилия научных терминов, но, кажется, по основным признакам всё сходится. Значит, где-то в глубине космоса взорвалась звезда, а мы стали невольными свидетелями этого явления. — Милашка… Звёзды даже из жизни уходят эффектно, — Бутхилл присвистнул. — Согласен, — Аргенти улыбнулся, вплотную придвигаясь к стеклу и сжимая руку на груди, где учащённо билось восторженное сердце. — Я бы хотел, чтобы мой конец был таким же красивым. Рано или поздно я паду в бою во имя Красоты, как и суждено всем Рыцарям, но, надеюсь, до этого момента я смогу разнести имя Идрилы так далеко по просторам космоса, что оно ещё долгое время не будет утихать, даже когда меня не станет. Хочу, чтобы до людей доносилось величие Красоты после моей смерти, прямо как свет сверхновой. Слова лились из него возбуждённым потоком. Он говорил без запинок и пауз, чем только подтверждал искреннюю веру в сказанное, пока глаза неотрывно следили за белоснежно-яркой точкой. Аргенти заведомо отдал свои душу и тело Идриле, поэтому не боялся смерти — она тоже часть длинного и тяжёлого пути Красоты. Сложно сказать, жаждал ли он её, но ведь выбора у него не было: он не имел права её избегать. — Слышь, милашкин ты сын, — неожиданно Бутхилл пихает его в плечо, на секунду оглушая скрипучим лязгом серебра. Аргенти дёргается, оборачиваясь к ковбою и непонимающе хлопая изумрудными глазами. На лице киборга читается крайняя степень раздражения, когда он кривит рот, демонстрируя острые зубы, и тыкает рыцаря в грудь. — Хватит так легкомысленно относиться к смерти, так ещё и в красках представлять её. Совсем омилевший пушистик? Ты ведь неплохой малый, а такие должны жить долго, не думая о своей кончине. Кем бы ты ни был, хоть Рыцарем Красоты, хоть занудой из Эрудитов. Ты должен жить, Аргенти. Тебе ведь есть, ради чего. Однажды найдёшь свою Идрилу, а там уж и умирать от чего-то, кроме дряхлой старости, станет необязательным. Каждую свою фразу Бутхилл подчеркивал настойчивыми толчками в грудь, словно вбивал её в тело Аргенти, который молча слушал, не находясь, что ответить. Кажется, в ковбое говорило что-то личное, неразрывно связанное с его прошлым. — Дорогой друг, считаешь ли ты себя “плохим парнем”, для которого смерть заслуженный и логичный исход? — рыцарь чувствовал это негласное разделение между ними, созданное словами Бутхилла. Он проводил черту, отделяющую хороших и плохих людей, и в его глазах они двое стояли по разные стороны. — Ты не о том думаешь, милашка, — киборг цыкнул, отворачиваясь к иллюминатору. — Бутхилл, ты не плохой человек, — он специально сделал акцент на последнем слове, разглядывая профиль ковбоя, едва заметно сморщившего нос. — Я вижу в тебе прекрасное существо, обладающее не менее прекрасной душой, а этого уже достаточно, чтобы Идрила приняла тебя в свои объятия. Ты сам говорил, что мы оба боремся во имя справедливости, так есть ли между нами колоссальная разница? Бутхилл открывает рот, чтобы что-то съязвить, но вместо этого кривится пуще прежнего. — Ты зубы-то мне не заговаривай, — он снова пихает его в плечо, на этот раз лишь притворяясь сердитым. Аргенти говорил так искренне и воодушевлённо, что киборгу на секунду даже стало страшно замарать его невинность своим грязным существованием. Да, они оба убивали, у обоих руки были по локоть в крови, но почему-то рыцарь в его глазах оставался именно таким: светлым, непорочным, чистым. И было, наверное, во внимании подобного человека что-то приятное — Бутхилл не был уверен, что его искусственное тело способно на такое, но в груди стало… легче. Впервые не наоборот. — Мой дорогой друг, надеюсь, даже после нашего расставания волей Идрилы наши пути вновь пересекутся в одном из уголков необъятной галактики, — Аргенти качает головой, неожиданно взяв Бутхилла за руку и поднеся её к своим губам. Хоть киборг и не обладал человеческой чувствительностью, он всё равно был уверен, что губы у рыцаря невероятно нежные, а поцелуй, лёгший на металлические костяшки, по мягкости мог сравниться только с травой на его родной планете. Действие вызвало в нём ожидаемый всплеск раздражения, но оно казалось таким несерьёзным и светлым, что он смог лишь полушутливым тоном сказать: — Если это всё-таки случится, надеюсь, надо мной не прорастут цветы.