this hell has a name

влад не курил уже очень и очень давно. крепко сжимающие мобильник пальцы неуверенно замерли над знакомым номером, как будто кто-то или что-то – намеренно или нет – мешало им наконец поднять трубку. избегать шепса никогда не входило в его планы, поначалу он предпочитал неприятно подначивать, после – игнорировать, но пропадать на долгие недели казалось череватому выбором слабых. он не рассчитывал, что однажды слабость коснётся и его. не простая слабость, не страх неизвестности. натуральная нежная слабость перед олегом. это выводило его из себя. сколько алкоголя было выпито, сколько выкурено сигарет и какое немереное множество ритуальных работ – всё пустое. не пустыми оказались только мысли: целая вереница разномастных картин минувшего и грядущего, до боли в скулах абсурдного и неимоверно приземлëнного. всё бы ничего, не касайся этих мыслей олег. но он, словно нарочно, касался каждой. раздражающая вибрация раздалась вновь, и череватый вновь заставил её замолкнуть – он особенно сильно сжал клавишу громкости и не глядючи отбросил телефон. тот с грохотом приземлился на столешницу. затягиваясь в последний раз, с нажимом затушив окурок в цветочном горшке, мужчина обречённо выдохнул и прикрыл глаза. задувающий в открытое окно ветер отрезвлял, помогал вдохнуть полной грудью. или должен был выполнять эту функцию, ведь влад по прежнему чётко и наяву ощущал, как ему на грудь давит тяжёлый ботинок. в голове как назло прозвучал голос шепса: «бегай – не бегай, а от себя не убежишь». знавший о бегстве от себя всё «от» и «до» череватый не на шутку распалился, но на вторые по счëту бессонные сутки только и мог, что стечь по холодильнику на кафельный пол и хмурой тучей уставиться в стену напротив. не осталось ни ярости, ни отрицания. притупилось даже ощущение дискомфорта в собственной шкуре. кто ж, блять, знал, что смазливый медиум так плотно поселится в его жизни и, упаси господь, отвоюет себе угол в закромах души? «меньше тебе о мальчишке думать надо, владик, меньше. вместе с ним потонешь, за собой потянешь и прогоришь» шёпот, раздирающий голову всё чаще и чаще, вновь разнёсся раскатистой насмешкой, эхом отражаясь от стенок черепной коробки. в нос ударил знакомый запах... уж не могильный ли? череватый кивает сам себе, соглашаясь – могильный. родной земелькой за версту таращит, зазывает протяжно, отговаривает от концертов опрометчивых. хотя и концерты, если на чистоту, закатывать некому – кроме самого чернокнижника в квартире ни души. ленка с лëвой как укатили к тëще неделями ранее, так там и оставались. видели, как изматывает силой невиданной череватого, и без слов лишних в гости отчалили, пообещав звонить и писать. и они звонили и писали, правда мужчина предпочёл оставить смски без ответа. исключительно потому, что хотел «как лучше» и будучи не в ресурсе. хотя это далеко не «не ресурс». это, блять, ад. самый натуральный ад на земле. и у этого ада есть имя. под тяжестью мыслей жутко хочется прогнуться, сдаться, но делать этого категорически нельзя. дьявольщина питается эмоциями, ищет слабые места, до одури больно бьёт прямо в цель. так она пробирается в душу, влезает под кожу. череватый на хую вертел уступать тело и остатки рассудка кому-либо, даже если эти тело и рассудок играют с ним злую шутку далеко не день, не неделю. месяцы. под звонкое улюлюканье толпы фанатов череватый с трудом держит себя в руках. и «руку» держит в руке. на пару с олегом. его голова пуста, голос разума перебивают чужие крики, перед глазами всё застлано будто пеленой, и весь мир просто обязан подождать. замереть, затихнуть, отъебаться. на одно несчастное мгновение. но этого не случается, и нервишки сдают, а от того и память на события «после» подводит. закрывая уши и поджимая к себе колени, чернокнижник собирается с силами, чтобы подняться и... для начала, просто подняться. твёрдо стоять на своих двоих. владу думается, что это охуенный план – надёжнее швейцарских часов и виниров шепса-старшего. он усмехается и трясёт головой – даже юморить не способен, позорище. а науськивающий шепоток всё лижет и лижет уши. настойчивая трель звонка застаёт мужчину врасплох. он спешно отнимает ладони от ушей, воровато озирается по сторонам. в квартире по-прежнему пусто, не считая посетителей из «тонкого мира». но они привычны настолько, что будь эта мысль не безрассудна, казались бы по-настоящему родными. и в огонь, и в воду, и на кладбище – всё с ними рука об руку. звонок продолжает разрываться какофонией звуков, и влад зубоскалит, но поднимается с пола и нервно сжимает кулаки. – кого там принесло? – ручку двери он дёргает слишком резко, игнорируя возможность заехать дверью по носу незваному гостю, и тут же меняется в лице: на смену лёгкой нервозности приходит гримаса тотального ахуя, – нехуй мне названивать, ни на мобилу, ни домой. он тянет дверь на себя, а вторую руку кладёт поверх замка, тут же норовя запереться, но тяжёлый ботинок успевает встрять в дверном проёме и череватый поднимает взгляд: – ну и наглый же ты, шепс. хатой не ошибся? от олега несёт выпивкой, но влад бы не сказал, что тот нажрался вусмерть. к собственному ужасу, он отмечает чужую почти что трезвость. складывается ощущение, что шепс выпил за секунду до, «для храбрости». эта мысль гонит по спине чернокнижника табун мурашей. олег смотрит прямо. таращится взглядом нашкодившего ребëнка, пришедшего на ковёр признаваться в содеянном. в его глазах плещется что-то сродни вины и этакого мальчишеского отчаяния. влад помнит точно такой же взгляд однажды в готическом зале, аккурат после того, как братья шепсы разругались в пух и прах. и ещё один, глаза в глаза, на ебучем финале. череватый напрягается и олег напрягается тоже. оба чувствуют – что-то грядёт. – впустишь? – выпаливает медиум как на духу, словно собирал все мыслимые и нет силы для одного идиотского вопроса. понимая, как это звучит, олег спешит ретироваться, – за тебя все волнуются, влад! череватый закатывает глаза. это звучит ещё хуже. – пусть волнуются, – он кивает и ловит взгляд шепса, уязвленно поджимает губы: не хочет, чтобы его видели в таком состоянии. выглядит то он, впрочем, как и всегда, только улыбку выжимать из себя нет сил, – жив-здоров, как видишь. убедился? скатертью дорожка. олег опасливо кладёт ладонь на дверной косяк и пристально глядит на череватого: боится, что тот сейчас хлопнет дверью и раздробит ему кисть к хуям. влад замечает чужую нервозность, чувствует как стремительно разрастается их неловкая пауза, но молчит. это не он припëрся к шепсу на порог среди ночи, не он заливает о том, как о нём «все» беспокоятся. и уж точно не он, блять, счёл охуительной идеей полезть к олегу целоваться прямо на банкете после финала, улучив момент. расцветающее в груди жжение не давало вздохнуть, давило на горло. за почти чёрной радужкой глаз блеснуло нехорошее нечто. чернокнижник нехотя приоткрывает дверь и облизывает пересохшие от волнения губы, чтобы что-то сказать, да хоть послать на все четыре стороны, но шепс опережает его, хмуря брови у самой переносицы и глядя исподлобья: – это не из-за финала, тогда, на банкете, – первое, что слетает с его губ, намертво приковывает к нему взгляд череватого, а после его глаза и вовсе округляются, не веря в услышанное. у влада складывается ощущение, что этому еблану хватает нахальства рыться у него в голове, – помнишь, как нас разнимали в первом выпуске? голос олега звучит как из под толщи воды, владу ничего не остаётся, кроме как изредка кивать в такт его словам. он делал это в моменты, когда медиум подвисал и брал паузы, убеждаясь, что его слушают. олег не мог судить, но его, кажется, не только слушали, но и слышали. и от этого лёгкие словно спирало обручем, мешало вздохнуть, чтобы вновь начать говорить. он уже не держался за дверной косяк, лишь нелепо подпирал собой стену подъезда, но всё так же глядел на влада в упор. – в общем, меня тогда переклинило. столько шампанского, эти эмоции, и... – шепс осекается, следит за чужим глазами-колодцами. понимает, что череватый давно догнал, как тот ловил его взгляды едва ли не от начала и до самого конца, и закрывает лицо руками, роняя нервный смешок, – короче, такой я позорник. прости, что испортил тебе финал. от этой душераздирающей тирады у череватого медленно, но верно дёргается глаз. он не особо понимает, говорит тот о злополучной «руке» или собственной выходке, но каждое слово медиума возвращало его к минувшим событиям сильнее и сильнее, напоминая то о победах, то о поражениях. быть честным – ни с кем, так хоть с самим собой – проиграл или выиграл на финале влад так и не определился. эмоциональная мясорубка тех дней и событий волновала его куда меньше, нежели такая же мясорубка, приуроченная к существованию одного вполне себе конкретного человека. но проще пустить всё на самотёк, и оставить гореть синим пламенем, нежели так и гаситься в четырёх стенах от всех и каждого и думать, думать, думать. крутить одну и ту же пластинку, небезызвестную, череватого порядком подзаебало. тем более, раз пластинка сама пришла к тебе на поклон. прежде, чем шепс вновь попытается сказать что-то в своё оправдание, влад цепляется взглядом за пересохшие от нескончаемого монолога губы. ему аж кости выкручивает от того, как часто и продуктивно он думал о них, а теперь – пожалуйста, наблюдает воочию. получите-распишитесь, так сказать. – переклинило, значит, – влад усмехается, «слишком» думая об олеге и не особо о последствиях, – повторишь? ему не нужен ответ, не нужны извинения. и уж точно он не желает вновь слушать от начала и до конца шепсовский монолог. непонимание и изумление, смешавшиеся на бледном лице медиума, ложились нá сердце бальзамом. нет, не согревали. они скорее подливали масла в огонь, разжигали затухающую искру, возвращали «череватого» в череватого. пальцы влада цепкой хваткой ложатся на холодный кожаный воротник куртки и требовательно тянут на себя. олег чуть ли не путается в ногах, но уверенно шагает вперёд, переступая порог. он тянет ладонь к чужой щеке, в то время когда чернокнижник опережает его и кладёт руку на шею шепса. он сжимает пальцы, легко царапая кожу ногтями, а олегу как будто наплевать – ладонь опускает на затылок череватого и тянет к себе, нелепо врезаясь в сухие губы и сталкивая их с такими же сухими губами. к горлу подступает комок нервов, отчего медиум выдыхает в рот владу, и утыкается лоб в лоб. недовольство, плещущееся в глазах чернокнижника, практически осязаемо. шепс обломал ему рога, теперь трижды, и ему хватает совести так бездуховно пялиться на него лицом к лицу, на пороге его квартиры. страшно подумать, на какие прегрешения тот способен, обладай он должным желанием и кондицией. страшно интересно. предчувствуя волну негатива, грозящуюся выплеснуться прямо на него, олег примирительно качает головой, наперёд отрицая свою вину. под строгий взгляд череватого он наощупь, нелепо и медлительно заводит руку себе за спину. – я дверь закрою, чтобы соседей не смущать? а то как-то некрасиво получается. влад закатывает глаза и отступает назад, освобождая пространство в коридоре; облокачивается о шкаф плечом, складывая руки на груди. поджимает губы и оживлённо кивает, явно иронизируя. разве что пока не определился, над собой, над олегом или ситуацией в целом. он устало смыкает веки, до конца не веря в происходящее, и жмёт плечами. ад на земле разразился прямо на пороге его квартиры. и у этого ада есть имя. – закрой рот уже, ради бога. дверь тоже закрывай.