Лунный свет пробивается через окно

Француз появился в Доме, когда ему не было и двенадцати лет от роду. Он был маленьким, щуплым мальчишкой с огромными голубыми глазами-озерами и ярко-рыжими волосами, так резко контрастирующими с традиционной японской внешностью. Тогда он еще смотрел на мир с любопытством и детской непосредственностью, тогда еще свет в его кристально чистых глазах не потух, превратив их во что-то холодное, злое и колючее. У него не было ноги. Вместо нее Француз носил протез, и от того постоянно прихрамывал. Его передали Старику, воспитателю, и с тех пор он больше никогда не видел своих родителей. Только после первого лета, проведенного в Доме, Француз понял, что его бросили. Привели сюда и забыли, избавились, как от сломанной, ненужной более игрушки. Тогда что-то надломилось в его глазах в первый раз, голубое стекло пошло трещинами. Француз больше не надоедал Старику и директору Дома Упырю с вопросами о том, когда же приедут его родители. Француз подружился с соседями, в Доме их называли Овцами. Дружба не продлилась долго. Француз привлек внимание старших, Альбатроса, Пианиста и остальных, и они даже разрешили ему входить в их комнату, когда ему заблагорассудится. Именно Альбатрос дал ему кличку, стал его «крестным». Бледному это не понравилось. Он настроил Овец против Француза, случилась потасовка, и Бледный ранил его ножом. После этого что-то надломилось во Французе во второй раз. После этого он стал привычен к предательству и перестал доверять окружающим его людям. Француз понял, почему Овцы — не потому, что они мученики, волей Судьбы оказавшиеся в Доме, как он думал изначально. Их так прозвали, потому что они были всего-навсего стадом баранов, беспрекословно следующих за своим лидером. Они были идиотами. Французу пришлось провести в Могильнике практически неделю, и за одно это Овцы заслуживали всей кары мира. Могильник — гиблое место, провонявшее чистящими средствами, не способными тем не менее скрыть запах трупов и скорби. Старшие навещали его. Альбатрос вручил Французу собственный набор клинков. Француз не стал спрашивать, откуда тот их достал. Он уже выучил, что некоторые вопросы лучше оставить при себе, особенно в таком месте, как Дом. Он преподал урок всем, кто предал его, всем, кто издевался над ним, всем, кто стоял и поддерживал Бледного, пока тот вонзал в него нож и прокручивал внутри плоти. Как будто и без того не было больно. Ха, какое интересное слово — плоть. Француз ею и был, просто телом, оболочкой, мешком с мясом и костями. Поломанная кукла, которую топтали слишком много раз, чтобы она снова могла улыбаться. После этого Француз стал Адской Гончей, Вестником Смерти. Гончую, ранее Француза, ранее Чую Накахару предали в третий и в последний раз. Это не было предательством, как таковым, но голубая гладь озера разбилась окончательно и подернулась льдом на веки вечные. Альбатрос, Пианист и остальные покинули Дом. Они не умерли, но для Гончей они были все равно что мертвы. Альбатрос назначил его лидером четвертой комнаты, а Пианист подарил ему на прощание амулет — вырезанную из кости бегущую собаку на шнурке. Гончая научился не прихрамывать, драться ногами и доказывать любому, кто пытался оспорить его лидерство, что он превратился в Гончую не просто так. Он взял под крыло Туберкулезника, когда тот только появился в Доме, а потом и маленького ребенка, странно зависящего от своей стремной куклы — его прозвали Психом. Психу понравилось, и Гончая не стал ничего менять. Может, потому что Психа не волновало, что о нем думают окружающие, если это не Гончая. Может, по какой-то другой причине. Ребенок действительно был странным, но Гончей он тем не менее нравился. Гончая заработал себе авторитет, нарастил мышцы и отпустил рыжие волосы до талии, которые обычно собирал в хвост. Дом его принял. А потом пришел Суицидник, и жизнь изменилась. — Гончая! Босс, босс! — в четвертую комнату, распахнув дверь так, что та отлетает и с грохотом ударяется о противоположную стену, вкатывается Ящерица. Темно-рыжие, почти вишневые волосы растрепаны ветром, к неизменному пластырю на носу добавилась примочка на щеке. — У нас новенький. В комнате двое, если не считать Ящерицу, — Гончая и Туберкулезник. Остальные разбрелись по Дому, занимаясь бог знает чем. Гончая знает, кто к вечеру они вернутся, чтобы как обычно завалиться вместе на сдвинутые кровати, включить магнитофон и что-то обсудить. Если Хека будет в хорошем настроении, он кому-нибудь погадает или даже разрешит открыть и распить одну из своих настоек, уносящих за грань между этим миром и другим. Поэтому он не волнуется. Ему не нужно контролировать их 24/7. Туберкулезник — хилый парень с угольно-черными волосами, две пряди которых, белые на концах, обрамляют острое злое лицо — поднимает на Ящерицу взгляд, отрываясь от своих карт. Гончая, сидящий напротив, делает то же самое, выдыхая при этом дым через нос и туша окурок в апельсиновой корке, служащей пепельницей. Может, он и не Гончая. Может, он дракон, ревностно охраняющий свою пещеру и всех, кто в ней. — Ну и? — Гончая выгибает бровь и делает ход. Туберкулезник коротко матерится и забирает карты, которые не может покрыть. Сухие губы Гончей растягиваются в ухмылке. Победа. — Босс, ты не понял, — Ящерица подкатывает коляску к Туберкулезнику и заглядывает тому через плечо. — Ой, лучше сдайся сейчас, — Туберкулезник даже не оборачивается, когда показывает Ящерице средний палец. — Новенький у нас. Его подселили в нашу комнату. — Откуда информация? — уже более заинтересованно переспрашивает Гончая. Он выигрывает и протягивает Туберкулезнику мозолистую от долгой практики с клинками руку. Тот нехотя вкладывает в нее набор отмычек. — От самого Старика! — гордо отвечает Ящерица, ожидая похвалы. Гончая поднимается на ноги, сопровождаемый скрипом протеза, и одобрительно хлопает Ящерицу пару раз по плечу. Тот загорается, как елка в Рождество. Туберкулезник фыркает и закатывает глаза. — Он, кстати, спрашивает, когда ты зайдешь к нему. — Мм, — Гончая прячет отмычки в свою тумбочку. — На днях. Ящерица, Туберкулезник, соберите остальных, окажем Новенькому достойный прием. Я схожу к Упырю. Интересно послушать, что он скажет. — Не стремно тебе? — Ящерица ежится, будто в комнате резко стало холодно. Туберкулезник тоже выглядит взволнованным, хотя и изо всех сил старается не показать этого. Гончая улыбается им. Это не та улыбка, что была раньше, в ней больше остроты и зубов, но максимально близкая. Потому что он заботится об обителях четвертой комнаты, и те заботятся о нем в ответ. — Я один из его любимчиков. Все нормально. Суицидник, на тот момент еще просто Новенький, высокий и худой, как шпала. У него каштановые волосы, немного вьющиеся, и карие глаза, напоминающие по цвету запекшуюся кровь, — настолько пустые и безликие, что у Гончей мурашки по всему телу. Шея, руки и наверняка почти все тело замотаны бинтами. Старик приводит его и оставляет. У Новенького из вещей только небольшой рюкзак и красная тонкая книжка под мышкой. «Руководство по способам самоубийства для чайников». Хека выступает вперед. Его слепые глаза, белесые и затуманенные, внимательно сканируют Новенького, будто могут его видеть. Гончая знает, что тот заглядывает внутрь, ищет душу и, найдя, прощупывает ее, перекручивает и ждет реакции. — Суицидник, — выдыхает Хека голосом едва выше шепота, который все равно полон силы, к которому все прислушиваются и который звучит, как приговор. — Добро пожаловать, Суицидник, — эхом раздается от обитателей комнаты. Суицидник цокает языком: — Я-то думал, что это, по крайней мере, не сумасшедший дом. Видимо, ошибся. Что это за фишка с прозвищами? И вот так иллюзия происходящего чего-то мистического рушится. Потому что Суицидник открыл свой чертов рот. Хека обиженно шикает на него. Если Суицидник не примет правила Дома, Дом не примет его. Гончая, закипая от злости, резко оказывается перед Суицидником. Тот выше него сантиметров на двадцать, наверное, но Гончую это не смущает. Он давно научился использовать свой маленький рост, как преимущество. Гончая пинает Суицидника по коленям, отчего ноги того подгибаются, и хватает за ворот растянутого серого свитера, приближая свое лицо к чужому и обдавая запахом табака и мятной жвачки. — Ты либо заткнешься сам, либо тебя заткну я. Ты не будешь приходить сюда и диктовать нам, как жить, понятно? Мы в этом Доме дольше тебя, и это наш дом, так что прояви уважение. — Или что? — Суицидник ухмыляется, и он, по-видимому, действительно не боится умереть. Никто не успевает даже моргнуть, прежде чем Гончая выбрасывает клинок из рукава и приставляет к горлу Суицидника. Его движения настолько быстры, грациозны и отточены, что их не заметно, пока не становится слишком поздно. Горячо, думает Суицидник, о чем Гончей знать не нужно. — Или я убью тебя раньше, чем это сделает Дом. И поверь мне, Дом не будет таким милосердным, как я. В мертвых рыбьих глазах Суицидника что-то загорается. Ухмылка растет вширь, он кладет бинтованную руку на запястье Гончей. Гончая цыкает и резко сбрасывает чужие пальцы, пряча клинок обратно. Для профилактики — не потому, что Суицидник его бесит, — Гончая ломает тому нос. Некрасивый хруст раздается на всю комнату, прорезая благоговейную тишину, как нож — мягкое масло. Ощущение чего-то нависшего, чего-то происходящего и сдвигающего вселенные трескается вместе с хрустом костей Суицидника, осыпаясь мелкой крошкой. Кровь хлыщет фонтаном из разбитого носа, заливая бинты на шее и ворот свитера. По выцветшему серому расплывается красное. Красное-красное-красное, так много красного. Гончая и Суицидник одинаковы во всех вселенных, даже если не знают об этом. Независимо от имен, независимо от их жизни. — Бомба, вправь ему перегородку, — Гончая кивком подбородка подзывает парня со стрижкой под горшок себе, пряча руки в карманы джинс, протертых до дыр на коленях. Жест был совершенно необязателен, ему достаточно посмотреть, чтобы его приказы тут же исполнялись. — Не хватало еще, чтобы он в Могильник загремел. Хотя, судя по нему… Он будет там частым гостем. — Удачи ему, — хихикает Лимонная Бомба, поднимая затемненные лабораторные очки на лоб, и щурится на Суицидника, который натянул рукав на пальцы и теперь пытается сдержать кровь. Ухмылка все еще блуждает по его губам, и Гончую это бесит. Почему он не прекращает? Куда подевалось его пустое, незаинтересованное ни в чем выражение лица? Или Гончая слишком сильно ударил его? Суицидник странный. Чем дольше тот живет в четвертой, тем больше Гончая замечает. Суицидник не уважает его авторитет — типа вообще. Он называет Гончую собачкой, препирается с ним и даже провоцирует на драки. Кажется, думает Гончая, когда в очередной раз приставляет клинок к чужому горлу с дернувшимся бледным кадыком, что Суицидник делает это специально. В его мертвых глазах каждый чертов раз появляется этот огонь, который обжигает, прошибает Гончую до свернувшегося желудка и вспыхнувших внутренностей. Гончая горит-горит изнутри и ничего с этим не делает. Даже останавливает Ящерицу и Туберкулезника, когда те решают преподать новичку «урок». Он не знает, почему. Может, потому что это ощущается, как общение на равных. Суицидник много говорит о самоубийстве. Это никого не удивляет. Что удивляет, так это то, что он не предпринимает новых попыток. Гончая бы решил, что это показуха, способ привлечь внимание, но бинты на теле и лезвия в тумбочке говорят об обратном. И периодический запах крови, исходящий от него в особенно плохие дни. Если Гончая чувствует запах, значит, где-то на тощем теле появились новые порезы. Однажды Гончая застает Суицидника без бинтов. Он всегда ходит в душ позже всех, а Гончая в тот день задержался в Кофейнике. Бледная плоть испещрена шрамами — кое-где давними, белесыми и зажившими, кое-где свежими и яркими. Шею обвивает тонкая полоска, будто Суицидника пытались задушить проволокой. Гончая, накаченный кофеином и никотином, не отдает себе отчета в собственных действиях. Он подходит к Суициднику со спины и поднимает руку, чтобы коснуться кончиками пальцев шрама на шее, а затем прочертить дорожку вдоль выступающих позвонков, останавливаясь на пояснице. Неприлично низко, недозволительно даже — для их уровня отношений. Суицидник вздрагивает и смотрит на Гончую через плечо. — Знаешь, воспитанные люди сначала спрашивают, а потом трогают. А хотя да, о чем это я — ты ж бродячая дворняжка. О каком воспитании может идти речь. Слова не жалят, как, наверное, хотелось Суициднику. Гончая усмехается и склоняет голову к плечу. Выбившиеся из хвоста пряди в неестественном, электрическом освещении душевой искрятся золотом. Гончая возвращается к шраму, обхватывая чужое горло тонкими пальцами, и слегка надавливает. Он чувствует, как Суицидник сглатывает. — Если я прямо сейчас сверну тебе шею — никто даже не заметит, — доверительно сообщает Гончая, будто они лучшие подружки и делятся друг с другом секретами на ночевке. — У тебя нездоровая одержимость моей шеей, — так же доверительно сообщает Суицидник. И опять эта чертова ухмылка. Гончая хочет стереть ее в порошок. — Не подумай, я очень толерантный и не осуждаю чужие фетиши, но… — Заткнись, — Гончая закатывает глаза и опускает руку, в последний раз проведя подушечками пальцев по шраму. — Откуда он у тебя? Глаза Суицидника становятся холодными и злыми, больше всего напоминая сейчас заиндевелую землю. Он весь подбирается и начинает нависать над Гончей. Впервые так сильно заметна их разница в росте. Суицидник обычно сутулится и кажется меньше, чем он есть. Гончая вздергивает подбородок и выгибает бровь. В глазах читается вызов. Что придумает Суицидник на этот раз? Как выкрутится? — Это не твое дело, — голосом ледянее зимней вьюги бросает Суицидник. Челюсти у него сжаты — вот-вот зубы раскрошатся, — на скулах желваки. И сам он выглядит, как застывшая статуя. Мраморное суровое лицо, резкие тени от лампы, напряженные плечи. Только капельки пота на висках выдают в нем живого человека. — Как хочешь, — Гончая жмет плечами и разворачивается, чтобы пойти в душ. Суицидник ловит его за запястье, останавливая. — Что? Суицидник некоторое время смотрит на него, ничего не говоря. В его глазах что-то непонятное, какая-то заинтересованность напополам с вопросом. В конце концов, он отбрасывает руку Гончей, как надоедливое насекомое. — Ничего, — и качает головой. Гончая щурится на него, но решает не заострять на этом внимание. Ладно, он проигнорирует это. На первый раз. В следующий раз они разделяют момент, когда Гончая решает расписать стены комнаты. Он, при помощи Туберкулезника и Бомбы, отмывает старые граффити, надписи и рисунки, и, скрутив рыжие волосы в жгут, собирает гульку. На теле у него болтается растянутая белая футболка, уже заляпанная пятнами засохшей краски с прошлого раза, а ступни босые. Хека втыкает ему за ухо засушенный василек, а Ящерица подает сигареты. Гончая затягивается и выдыхает через нос, не вынимая сигарету изо рта. — Кто что желает видеть? — Гончая задумчиво разглядывает пустую стену перед собой, которая родит новую историю. Раздается нестройный хор голосов. — Хаос. — Комната замолкает. Тишина, липкая, как кисель, и давящая, тяжело повисает вокруг. Гончая оборачивается на голос Суицидника. Тот стоит в дверях, его глаза внимательным и острым взглядом сканируют Гончую. Он выглядит слишком по-домашнему, думает Суицидник. И этот цветок… Гончая склоняет голову на бок, также внимательно разглядывая Суицидника в ответ. Это уже стало чем-то вроде традиции — пялиться друг на друга, пока весь остальной мир исчезает. — Хаос, говоришь, — Гончая прикладывает еще чистую строительную кисть к подбородку. — Что ты понимаешь под хаосом? — Пёсик не понимает? — Суицидник ухмыляется, и Гончей хочется сломать ему его улыбчивое лицо. Аж до ломоты в пальцах. — Наверное, из-за маленького роста и мозг маленький. Как жаль. — Ты мазохист? — с наигранной лаской интересуется Гончая. — Тебе нравится, когда тебе причиняют боль? — Кто знает, — Суицидник весело пожимает плечами. — Хаос — это отсутствие порядка. Отсутствие ограничений. Неразбериха и тотальная вседозволенность. Дом не напоминает? Даже его правила хаотичны. Или для тебя хаос — это что-то другое? Гончая каким-то шестым чувством понимает, что это не просто вопрос. Под слоями клоунской маски в голосе Суицидника слышится серьезность, сталь. Его карие глаза, сейчас кажущемся черными безднами, затягивающими несчастных путников на дно, неотрывно смотрят на Гончую. Это проверка. Но вот только проверка чего? Преданности, принципов? Или способности не согнуться под давлением? Тогда все три мимо. Гончая поднимает подбородок и скалится, оправдывая свое прозвище — дикая псина, готовая выгрызать себе путь зубами и когтями. — Могу согласиться с тобой по поводу хаоса. Но Дом — это другое. Когда-нибудь ты это поймешь, — Гончая не дожидается ответа Суицидника и отворачивается, окуная кисть в черную краску. Суицидник подходит к нему со спины и легонько хлопает по плечу пару раз. Гончая снова поворачивается к нему с приподнятой бровью. — Я помогу. — Рисовать-то умеешь? — Гончая давит улыбку. Кто еще из них проверку проходил. — Мм. Могу фиолетовую краску раздобыть. Глаза Гончей расширяются. Как тот… Ему ведь именно фиолетовая краска и нужна была. Суицидник знающе ухмыляется, и Гончей одновременно хочется его ударить и поцеловать. Он не уверен, откуда взялось последнее желание, но это даже не вызывает должного отторжения. Их отношения с Суицидником изначально были странными. Гончая дружески пихает его бедром в бок и кивает на дверь, мол, давай, иди ищи. Однажды Хека делает ему предсказание. Они вдвоем сидят в комнате, шторы задернуты, а вокруг стоит полумрак. Горят свечи и благовония с чабрецом. Хека завернут в одеяло, а светлая челка падает на слепые глаза. Гончая сидит в позе лотоса напротив, куря сигарету и стряхивая пепел с пижамных штанов. Хека раскладывает ему карты, и Гончая тянется тонкими пальцами, усеянными кольцами, к ним, за что тут же получает от местного шамана по рукам. — Не трогай мои карты, босс. Гончая фыркает, но послушно убирает руку, кладя ее на колено. Докурив сигарету, он тушит окурок в чашке с кофейными разводами, служащей пепельницей. Хека тасует карты Таро, и атмосфера как будто бы меняется. Тени в полумраке комнаты удлиняются, оживают и начинают танцевать на стенах. Пламя свечи дрожит, хотя окна закрыты и ветра нет. Белесые глаза Хеки словно подсвечиваются изнутри, запах благовоний становится тяжелее и ярче. Настолько, что Гончая ощущает дурман, будто выкурил не сигарету, а косяк травки. Он знает, о чем говорит. Тени продолжают вальсировать, призывая присоединиться к ним. Гончая хочет вскочить на ноги, схватится за протянутые черные руки и войти в круг. — Кто у власти? Вот вопрос. Если хочешь сохранить трон - Скрытен, пуст, черноволос, Твой ответ иль погибель — он! Да или нет, Прими решение. Кровь — алый цвет, Потеря иль спасение. Слепые глаза закатываются, и Хека падает в обморок. Гончая продолжает сидеть в оцепенении, даже не двигаясь, чтобы помочь, привести в чувства. Какого хрена? Да, наехал на него Гнилой — лидер шестой комнаты, — нарываясь на хорошую трепку. Не понравилось ему, что Гончая — неофициальный глава Дома. Но Гончая считал, что тот не более, чем мелкая сошка. Что может сделать сошка против дракона? Крошечная, неотесанная, визгливая — такую раздавишь и не заметишь. Только путаться под ногами. Гончая не думал, что это перерастет во что-то большее. Хочешь сохранить трон? Хочешь сохранить?.. Хочешь?.. Встряхнувшись, Гончая поднимает Хеку в положение сидя, прислоняя того к кровати. Хлопанье по щекам не дает результата. Поэтому Гончая подносит к носу Хеки палочку с благовониями. Веки шамана на пол ставки дергаются, ресницы дрожат, между бровями пролегает складка, и он наконец открывает глаза. Слепые бельма уставляются прямо на Гончую, казалось, заглядывая прямо в душу. Внутри неприятно шевелится, словно между ребрами кишат полчища тараканов. Гончая, честно признаться, никогда не любил, когда Хека смотрел на него в упор. — Какую роль во всем этом играет Суицидник? — Тебе придется разобраться самому, — Хека качает головой, вроде бы даже с сожалением. — Я даю предсказания, а не их расшифровку. — Все равно спасибо, Хека, — Гончая один раз сжимает его плечо в знак благодарности и достает новую сигарету. Три дня он проводит в раздумьях. На четвертый идет к Суициднику. Тот смотрит на него, как на идиота, поначалу. Гончая сжимает зубы, на скулах появляются желваки, но он упрямо продолжает убеждать Суицидника, что сказанное Хекой — правда. Что Суициднику пора принять правила Дома. Или будет хуже. Показателем того, что Суицидник наконец начинает верить и принимать, является то, как его лицо становится задумчивым. Потерянный в своих мыслях, тот не замечает, что начал играться с пальцами Гончей. Гончая не возражает. Это приятно — вот так непринужденно касаться, будто для них это норма. — Ладно. Я не знаю, что от меня требуется, но я помогу. Гончая благодарно сжимает чужие пальцы, и Суицидник только сейчас замечает, что они держатся за руки, покрываясь привлекательным румянцем. Хека оказывается прав. Впрочем, как и всегда. Гнилой собирает шестую комнату и парочку других, чтобы вызвать Гончую в «круг». Побороться за лидерство, как он выразился. Звучит, как детский сад, но Гнилой никогда не был особо умен. Гончая начинает своеобразный танец — его движения легки, отточены и грациозны. Он делает подсечки и машет ногами, выгибаясь в шпагате, и держит руки в карманах. Не используй руки, не используй руки, не используй руки. Ты сойдешь с ума. Гончая разбивает Гнилому нос и рассекает бровь. Тот больше не может подняться. — Выбирай противника себе по силе, — добродушно советует Гончая, слегка надавливая подошвой ботинка на чужую грудь. Гнилой отхаркивает кровь, и Гончая убирает ногу. Он разворачивается, скользит взглядом по подбадривающим его друзьям, останавливается на Суициднике. За секунду лицо того меняется с ухмыляющегося на испуганное. Коньячные глаза расширяются, щеки бледнеют, а рот приоткрывается, но из него не вылетает ни звука. Суицидник бросается вперед, и Гончая только тогда соображает повернуться, чтобы увидеть, как Гнилой целится ножом ему в живот. Его хватают забинтованные руки Суицидника и тянут на себя. У Гончей даже нет сил, чтобы устыдиться того, как он споткнулся и упал в чужие объятия — он в шоке смотрит на Гнилого. — Ты серьезно?.. Что с ним и людьми, которые пытаются воткнуть в него холодное оружие? Руки Суицидника слегка дрожат, но Гончей так тепло и хорошо в них, что он не обращает внимания. От Суицидника пахнет страхом. Тот прижимает Гончую к себе, практически заставляя уткнуться носом в шею, и бросает на Гнилого убийственный взгляд. В глазах — обещание бури, скулы заострены и резко выделяются под электрическим светом ламп, губы кривятся и обнажают зубы, будто не будь Гончей в его руках, он тут же бросился бы на Гнилого и разорвал его. А потом обглодал кости и слизнул кровь с пальцев, насквозь пропитанных густой жидкостью и запахом металла. И тогда мурашки прошивают уже Гончую. Черт возьми, сексуально. Пророчество Хеки исполнилось. Гончая выворачивается из чужих рук, слегка сожалея об этом, но то, что происходит дальше — гораздо, гораздо лучше. Он излюбленным жестом хватает Суицидника за ворот худи, тянет на себя и сталкивает их губы вместе. Агрессивно, почти жестко. Но Суицидник, кажется, не возражает. Он отвечает, опуская ладони на талию Гончей. Вскоре поцелуй превращается во что-то более мягкое, нежное. Во рту у Суицидника привкус сигарет и клубничной жвачки. — Наконец-то, — говорит кто-то. — Я устал от этого сексуального напряжения. Гончей плевать. Сейчас он проживает лучший момент в своей жизни. Неважно, что будет завтра, неважно, что будет через год. Главное, что Суицидник также продолжит целовать его и быть рядом.