Salvation

      — На постриг.       Словно первый небесный гром перед ливнем прозвучал приговор палача, оставляя за собой след гнетущей тишины. Сковывающей, в миг отнявшей способность нормально дышать и ясно мыслить. Черепную коробку заполонили мысли, слившееся в единый мерзкий ком, который невозможно было распутать и, как следствие, думать. Время замерло вместе с ними, пока взгляды были буквально прикованы друг к другу. Янтарные глаза смотрели на предательницу, но слов у него больше не было — он даже не находил в себе сил и терпения как-то подобрать их. Да что уж там, он и видеть её не желал — хотел прямо сейчас взять за шкирку, как непослушного глупого котенка, и оставить на пороге монастыря. Он не потерпит подобное в своей общине. Плевать на их родственные связи, которые в этом мире уже давно не играют истинной роли, особенно у таких, как они. Она опозорила его.       Она предала Христа.       Она предала его со своей проклятой любовью, что была не от Бога.       Люди в один миг лишились своего идола, павшего в самую бездну порока и, что ещё хуже, по своей воле. Наплевав на все заповеди и отдавшись в объятия греха, что, как известно, рано или поздно губит человека. Кого-то его последствия настигают при жизни, почти молниеносно, а кто-то после смерти просто попадает в Ад. Из двух зол Робин ныне предпочла бы второе… Но нет. Её желания, и уж тем более такие, здесь никто учитывать не будет. Белые ангельские крылья почернели, а тело покрылось темными следами от чужих рук, что столь нагло и бесстыдно смели трогать её прекрасное чистое тело, на первый взгляд человеку незнающему казавшееся все таким же непорочным.       «Лицемерка».       «Блудница».       Робин только и слышала это в свой адрес, из-за чего душу словно когтями скребли, оставляя глубокие раны, а в горле застревал ком истерики, с которым она не могла ничего сделать. Застряла в одном состоянии, пока в сердце пульсировала неимоверная, разрывающая боль, из-за которой хотелось лишь рыдать. Так громко, чтобы слышали все. Так, чтобы поняли, какую боль ей причини. Так, чтобы это услышал он. И просто пришел, обнял, и забрал её. Отгородил от этого жестокого мира, который рядом с ним был не страшен. Хотелось спрятаться ото всех и больше никогда не видеть, просто запереться в своем мирке. Не думать о том, что худшее произошло. Безумно хотелось снова увидеть его… и уйти с ним. Но она прекрасно понимает, что теперь это невозможно. Где-то в душе ещё совсем маленьким огоньком теплились грезы о встрече, но она понимала, что они, скорее всего, так и останутся грезами.       Как же это больно…       Воскресенье так много говорил о милосердии и прощении, которое заслуживает каждый, даже полностью погрязший во грехах человек. Но она, как видно, была исключением из этого правила. Потому что портила имидж Семьи. А Воскресенье не мог допустить, чтобы кто-то опорочил его честное имя. И уж тем более родная сестрица. У неё и вовсе не было ни единого права на ошибку. Ни к чему ему проблемы с авторитетом в общине, в конце-то концов.       Ей даже не дали возможности попросить прощения, и никто не внял её мольбам. Как так?.. Они же семья… Всякий человек оступается, но это не повод избавляться от него. Правда же?..       Из груди пташки словно вырывают и без того ослабевшее от боли сердце и стирают его в труху, из-за чего она теперь только и может, что биться в короткой предсмертной агонии. Она умерла для этого мира. Она умерла для всех, кто её знал.       «Разве этого хочет Бог?..»       Чувствует запах гнили. Этой системы и сердца собственного брата, что в столь тяжелый момент отвернулся от неё и бросил на растерзание людям. Он её никогда не любил, как и в Семье её никто не любил…       Где эта Божья любовь, о которой Воскресенье столько говорил? В нем самом и йоты её не было, но при этом он упорно насаждал её другим. И ей в том числе. Он забрал у неё все, просто стараясь избавиться от неё самой, как от какой-то ошибки. Он забрал её от любимого человека, просто потому что посчитал это грехом.       Да кто он такой, чтобы это решать? Что такие люди вообще из себя представляют и сколько в них того, о чем они проповедуют с кафедры собора?       Они не имеют права диктовать свои правила. Они и не имеют ничего общего с Богом. Только и могут, что прикрываться Им, а сами делают, что хотят. Она больше не желает быть членом Семьи. Вообще иметь что-то общее с такой жизнью. И тратить жизнь на то, чтобы угодить другим.

***

      Бирюзовые глаза обращены куда-то вниз, пока на пол падают слегка вьющиеся сиреневые пряди. Церемония обета прошла как в тумане. Робин хотела провалиться сквозь землю, хотела упасть на колени и слёзно просить прощения в надежде, что кто-то все же внемлет ей и пожалеет. И отпустит к нему. Оступилась, с кем не бывает. Разве кто-то из людей идеален, разве никто не согрешает? Но её бы никто не послушал. Всё уже решено, а её мнение никто учитывать не будет.

***

      Робин смотрит на лунный свет, исходящий из решетчатого окна обители, пока сама она лежит на постели. Все тело болело после очередного сложного дня, наполненного работой и чуждыми ей теперь молитвами и чтением Священного Писания. Почему она вообще должна просить прощение, как последняя грешница? Почему должна делать это, когда не желает?       Чувствует, как к глазам вновь подступают слезы, а в горле застрял ком истерики. Как же паршиво… Право на прощение имели все, кроме неё. Воскресенье должен был вступиться за неё, вразумить своих последователей, что они должны простить её наравне с ним. Всё забылось бы, она бы продолжила служить Богу. А ей даже не дали права выбрать между любовью и служением. Не отпустили с ним, хотя это решение ей бы далось тяжело, но она была готова выбрать Бутхилла, наивно полагая, что её отпустят с миром.       Неожиданно взгляд цепляется за мелькнувшую перед окном в её комнату странную тень. В какой-то момент Робин наловила себя на мысли, будто бы она кажется ей знакомой. И она правда хотела бы верить в это, но отчего-то больше склоняется к версии, что уже просто начинает сходить с ума. Ещё какое-то время ворочается, пытается заснуть, но по итогу понимает, что не может. И так уже которую ночь, чему виной были терзающие душу мысли, что не давали и на секунду расслабиться, буквально держали в тисках, и как-то противиться им не было сил. Отвратительно. И после уже она поднимается с постели и на носочках, едва слышно, выходит в невзрачный коридор, где находились спальни других послушников. Мельком оглядывается по сторонам. Ни души… Но, впрочем, оно и не удивительно — на дворе уже была глубокая ночь, а после столь насыщенных дней мало у кого будет бессонница. Возможно, маленькая прогулка по коридору ей действительно хоть как-то да поможет.       Сейчас была бы отличная возможность сбежать, хотя… куда ей идти? А если потеряется в лесу, что находился сразу за пшеничными полями? Да даже если в город получится выйти, то куда ей идти без единой монеты в кармане? Но… наверное, это вполне себе решаемо, хоть и девушку пугает. Пугает эта неизвестность, но грезы о нормальной, свободной жизни будоражат неискушенный разум. Из омута мыслей девушку заставляет вынырнуть неизвестный, который обхватил сзади её за талию и зажал рот рукой, что Робин даже пискнуть не успела. Девичье сердце больно сжалось, дыхание на несколько секунд сбилось, а после, кажется, и вовсе ненадолго оборвалось, когда её уже куда-то потащили. Из глаз катятся слезы, и она всё еще дергается, хоть и понимает, что это скорее бессмысленно. Её же буквально через пару секунд затаскивают в один из немногих закутков обители все в том же коридоре, совсем недалеко от её комнаты, пока сердце невольно пропускает удар, но чужак наконец отпускает её и разворачивает лицом к себе. Робин боялась сделать лишнее движение, не то, чтобы что-то сказать, однако в лунном свете уже наконец узнает его…       — Извини, что напугал. Но здесь иначе никак, — шепчет едва слышно, а там и пожимает плечами, пока до боли знакомый голос словно проникает в девичью душу, заставив её оттаять и отогнать страх на второй план. Из бирюзовых очей с новой силой начинают течь слезы, а уст Бутхилла невольно касается улыбка.       — Ты… Ты пришел!.. — едва слышно молвит Робин, после уже обнимая его, пока парень легко касается огрубевшими пальцами её щек и вытирает дорожки слез, а после целует в макушку.       — Не мог же я все оставить как есть. Ты не заслужила торчать здесь всю жизнь, только потому, что твой братец так захотел, — а после уже довольно неожиданно подхватывает её под коленками, из-за чего девушка на рефлексе обхватывает его шею, хоть и теперь глядит даже с каким-то страхом.       — А если кто-то увидит?..       — Не должны. Ну, а в противном случае… Им же хуже, — тянет он, неся возлюбленную через темные коридоры, дабы их точно никто не заметил, пока она прижимается к своему спасителю, а голову кладет на плечо, даже ненадолго прикрыв глаза.       — Не хватало ещё устроить резню. Они ведь ни в чем не виноваты.       — А у тебя есть варианты, как по-другому? — после интересуется Бутхилл, не сбавляя темпа ходьбы и иногда все ещё оглядываясь, заставив Робин немного задуматься.       — Ну… Нет.       В какой-то момент девушка чувствует, как прохладный весенний воздух обдает её своей свежестью, и она, кажется, впервые за столь долгое время может вдохнуть полной грудью, даже слегка отпрянув от Бутхилла. Все ещё сомневается, ибо, кажется, даже поверить не может, что сейчас ее вытащат из этой клетки, а после покажут свободную жизнь… Чувствует, как душа трепетает, будто бы её освободили от оков, и она хочет, правда хочет поверить в то, что сейчас всё закончится, столь легко и быстро. Хотя, это для неё скорее легко, ведь она даже не знает, сколько времени он потратил на её поиски. Но, впрочем, они ещё успеют поговорить об этом…       Робин даже не сразу замечает, как они уже оказались за оградой обители, и внутри неё словно бы что-то обрывается. Это словно был акт прощания с прошлой жизнью и входом в новую, ещё непонятную и неизведанную, но безумно интересную. Но теперь она точно уверена, что её примут, не бросят, будут любить. Теперь им точно никто не помешает.       Они шли довольно долго, пока не оказались у одиноко стоящей лошади, что была привязана к небольшой деревянной ограде возле поля со всходящей пшеницей. Бутхилл ловко садится, а после уже помогает сесть и Робин, что едва не вскрикнула, когда её неожиданно подхватили за талию и усадили сзади, а после и надели пончо, дабы было не так холодно. Он больше не позволит кому бы то ни было забрать её. Пока девушка неожиданно для себя зевает, а там и слегка облокачивается на Бутхилла, немного поерзав и усевшись поудобнее, пока лошадь уже начала медленно идти, постепенно набирая шаг. Буря в душе словно сменилась штилем, а глаза сами собой начали слипаться. Она наконец обрела покой после стольких терзаний, а впереди у неё целая жизнь, в которой эти события станут лишь краткими кадрами на длинной кинопленке.