Осень – пора увядания.

      Осень. С чем она может ассоциироваться? Жухлые листья, голые деревья, мрак, туманные улицы... Йокогама практически подходила под это описание, но с высоты Небесного Казино мало, что можно увидеть, кроме облаков. Серые, иногда почти черные облака плыли по небу спокойно, умиротворённо. Сигма никогда не чувствовал себя запертым в клетке. Хоть менеджер и был по большей части интровертом, он всё равно мог общаться со своими сотрудниками и посетителями, надевая на лицо дружелюбную улыбку, чтобы поддерживать статут главного, быть гордым и решительным.       Но не бывает лёгких осенних дней. Сигма порой много думает и переживает об убытках и потерях, хоть знает, что сможет их покрыть в любом случае. Ему не дадут просто обанкротиться, не так ли?       Как бы менеджер не пытался этого отрицать, но он был заложником организации Смерти Небожителей. Он был заперт тут, пока не исполнит долг, о котором даже не подозревает. Фёдор нечасто позволял покинуть стены казино, следил даже за тем, чтобы Сигма не ляпнул ничего лишнего. И это безусловно напрягало. Но тут уже ничего не поделаешь. Такогова судьба этого бедного юноши. Менеджер не мог ослушаться Фёдора. Без Достоевского он был бы никем. Умер бы от холода и голода там, где его нашли.       Сигма не мог своевольничать. Он не знал и знать не хотел, на что способен этот с виду пленительный молодой мужчина. А оступиться было легко. И падать в вечную пропасть тоже. Иногда менеджер не осознавал, что делал что-то не так, диалоги с Фёдором выглядели как пытка, даже издевательство. Плевок в лицо за глупость "гордого" менеджера. Достоевский знал, каким трусом мог быть Сигма, если он перестанет контролировать себя и даст свободу своим чувствам и эмоциям. Фёдор умеет сохранить небрежность в диалоге. Но менеджер знал, что это были ещё те допросы с пристрастием. Как издевательство, Достоевский спрашивал такие вопросы, от которых у Сигмы кроме смущения и смятения ничего внутри не оставалось. Особенно его смущало, когда Фёдор спрашивал о представительницах прекрасного пола – женщинах. Да, они тоже могли быть посетителями и достаточно неплохими, богатыми. Хорошо играли в покер, пили дорогущее вино в баре, курили без стеснения на равне с мужчинами, но не выглядели как какое-то богатое быдло. Достоевский не спрашивал об их деньгах или чём-то подобном. Вопросы были совсем другого направления. Об их красоте, одежде, вырез у декольте, худые или пышные, глаза и их цвет, улыбки, цвет их помад.. Таких вопросов Сигма не ожидал и не осознавал до конца, к чему были эти вопросы. Разве Фёдору было бы интересно, если бы у менеджера внезапно появилась красивая дама?       Сигма погряз в этом вопросе, но никогда не задавал его вслух. Ведь вопросы тут задаёт только Фёдор Достоевский. Никак иначе.       Со временем диалоги стали даже немного ожесточённее. Менеджер и не замечал, что своими ответами провоцировал злость Достоевского. И тот казался холодным Сигме. Что же могло пойти не так? И вновь до менеджера это не доходило полностью. Казалось, что он слишком часто игнорировал этот факт или просто не хотел замечать. Наверное, он был слишком частым с Фёдором... Сигма знал, что отвечал и говорил как-то неправильно, что вовсе не нравилось Достоевскому. Его брови съежали к переносице, взгляд мрачнел, игривая улыбка сходила с русского лица быстро.       И вот однажды Сигма ошибился. Попал в капкан, из которого даже шанса выбраться не было. Фёдор навещал его обычно вечером, чаще чуть после обеда, сидел в кабинете менеджера и терпеливо ждал, когда он освободиться от повседневных обязанностей.       Достоевский пришёл прямо перед закрытием. Разговор изначально не клеился. Они стали словно чужими. И Сигма ощущал это, переживал.       Именно этот вечер стал особенным. Именно тогда он познал весь гнев Достоевского прямо на себе. Или ревность?       Руки цепко душили парня. Он был шокирован и напуган. Рот открылся, но ничего из него не вышло. Слова застряли в горле, прямо под пальцами, которые упивались в шею. Казалось бы, если человек в гневе, он должен душить с силой, будто собирается убить. Но не сейчас. Достоевский не собирался убивать его, он был слишком заведён и озабочен от их диалога, но ещё контролировал себя. И Сигма осознал, что может дышать. Тяжело, но может. Менеджер чётко слышал гулкий быстрый стук собственного сердца в груди. Серьги чуть качнулись в моменте, постепенно останавливаясь. Тишина длилась около минуты, а казалось, что целую вечность. На глазах Сигмы еле видно, но выступили слёзы, но не текли. Он не плакал, нет. Это было удивление, непонимание. Что он мог сделать такого, что заслужил такого отношения? Если бы он имел иной темперамент, то очевидно тоже бы злился. Но он был очень мягок, он не мог злиться. Особенно на человека перед собой. И он хотел ответа. Честного ответа.       Достоевский вздыхает. Его руки, чуть дрожащие, отпускают тонкую бледную шею и опускаются на широкие плечи. Он ещё не остыл. Он лишь собирался с мыслями.       И вот видишь, как губы напротив приоткрываются, выдавая знакомую речь и голос, который был слегка высоковат, из-за волнения.       –Не смей о ней больше говорить.       Сначала Сигма не понял, о ком шла речь. Но после до него наконец дошло. Новая сотрудница. Менеджеру даже стыдно признаться, что даже имени её не запомнил, ведь нечасто мог видеть её или говорить с ней. Это было так на него не похоже. В последнее время он действительно много говорил о ней. Она была красивой, доброй, вежливой, отлично справлялась с работой. Сигма не влюбился, он лишь восхищался. Не везде можно встретить таких искренних людей. Менеджер пару раз видел, какими грубыми и жестокими люди бывают, когда лично ходил по улицам Йокогамы.       Он и подумать не мог, что это может разозлить Достоевского. Сигма просто выдавил из себя слегка удивлённое и растерянное "Я понял" и вовсе замолк.       Они вновь молчали. Достоевский долго смотрит ему в глаза, и Сигма делает тоже самое. Сейчас ему нужен был хоть малейший знак, что Фёдор вновь ему доверяет, что всё будет как прежде, непринужденная болтовня вновь вернётся на круги своя. Он не успел даже подумать об этом тщательнее, как его уже тянут в объятия напротив, заставляя прижаться не только туловищами, но и губами. И тут Сигма опешил. Возможно, это не совсем тот знак, которого он ждал. Но это тоже своеобразный знак..?       Сигма не умел целоваться. Он не знал как. Видел как-то, как это делали его посетитель с женой, но чаще отворачивался, считая, что не должен даже смотреть на это. Впрочем, его это даже не интересовало. Вроде бы.       И вот он, целуется с человеком, от которого мурашки по телу лишь от упоминания имени. Это был такой немыслимый и сюрреалистический поворот событий, что Сигме было тяжело в это поверить. Может, он спит сейчас в своей постели, а это ему лишь во снах видеться.. Ему стоит просто подождать и проснуться, да?.. Но чуда не наступало. Он не просыпался. Этот ужас происходил наяву. Сигма прижат к рабочему столу уже не так жётско, сколько голодно. Руки надёжны сжимают талию и не отпускают ни на мгновение. И поцелуй продолжается. И менеджер понимает, что вовсе не сопротивляется. Вовсе не от страха, а от банального удовольствия. Это было куда лучше, чем быть задушенным этим же человеком, не так ли?.. Сигма неумело отвечает на этот поцелуй, уже не боясь испортить что-либо, ведь сейчас это было не важно. Лишь бы быть любимым прямо сейчас. ***       Осеннее ранее утро. Лежать в объятиях любимого, пока за окнами идёт дождь – для кого-то роскошная мечта. Но не для Сигмы. Он не спит уже. Кто бы мог подумать, что кто-то вроде Достоевского способен на любовь? Вот только это была лишь жестокая сказка, пропитанная ложью и похотью. Нет рядом этого любимого человека. Пропал. Исчез. Уехал. Да не важно это. Как тыква под магией феи превращалась в карету, так и карета по окончанию магии превратилась обратно в тыкву, которой и была. Кроме разочарования нет ничего.       И только в сказке Золушка не осталось несчастной. Что не касалось Сигмы. Эта суровая реальность, которая охватывает так внезапно, оставляет тлеть мимолетную осеннюю похоть.