Билет

      У сталкера со светящимися в темноте желтыми глазами были свои тропы.       Тропы, видимые лишь ему одному, или, может, еще зоновским тварям. Сургучу же всегда казалось, что они с желтоглазым – первопроходцы, и «дороги», проходящие через забытые людьми девственные лужайки, лесочки или болотца, изобретаются на ходу без малейшего ориентира. Ни компаса, ни ПДА, ни допотопной бумажной карты вожатый никогда не доставал, шел только неведомым нюхом или чутьем там, где запросто можно было сгинуть. Это беспокоило с первого же дня, когда они свернули с известного всем сталкерам пути в какую-то дикую глушь, и то, что Билет был, по его собственным словам, известным проводником, нисколько Сургуча не успокаивало.       И прозвище его, якобы подаренное местными, не успокаивало тоже. Билет. Если это шутка про «билет в один конец» или «на тот свет», то Сургучу было совсем не смешно. А вот проводник на все претензии о жутких дорогах лишь щурился-смеялся глазами, и, как казалось, раздвоенным змеиным языком скользил по белым зубам.       «Змей» подошло бы ему куда больше. Таинственный, диковатый, кажется, хищный – еще одна причина бояться, что рядом с ним ждет только один финал. Билет зачастую казался попросту жутким, особенно когда застывал с занесенной для шага ногой, напрягался, прислушивался… Иногда вздыхал и продолжал идти, как ни в чем не бывало, иногда без объяснений поворачивал назад. И никогда не давал ответа насчет того, что же произошло. Сургуч тоже прислушивался, приглядывался к расстилающемуся под ногами бело-фиолетовому ковру клевера, но чувствовал себя абсолютно глухим и слепым. Он, в отличие от Билета, никогда не ощущал ничего такого, что могло бы заставить его повернуть в обратную сторону.       Зону обволакивал призрачной сероватой дымкой вечер. Голубое становилось синим, зеленое – чернело и вытягивалось в жуткие образы. Солнце переставало светить – светиться начинали янтарные глаза. И иногда, кажется, сужался по-кошачьи зрачок – Сургуч не был в этом уверен.       На вопрос о глазах, наверное, на единственный из множества вопросов, Билет ответ дал. Пробормотал что-то про удивительную аномалию и снова загадочно улыбнулся, щелкнул пальцами, пробежался ими по своей шее, легонько ощупывая. Сургучу снова стало не по себе.       Он уже раскаялся и не раз: нечего было соглашаться за бесценок тащиться с неизвестно кем неизвестно куда, то есть в место, куда «ни один иной проводник не доведет». Пусть тогда в тусклом искусственном свете Скадовска и не была видна отличительная особенность Билета, надо было проявить осторожность и рациональность... Любопытство и желание исследовать Зону получше, запастись сборником собственных баек и рассказывать их молодняку у костра сыграли роль. Байка теперь есть – одни эти желтые глаза чего стоят, а вот всего остального может и не быть...       Потому что к ночи Сургуч начал понимать, что чувствуют олени, стоя на дороге под ослепляющим светом несущейся на них фуры.       – Ты... ужинать не собираешься, что ли?       Флуоресцентные желтые глаза были ярче костра. И смотрели они прямо в душу, выплавляя на ней два пятна-отметины. Проводник сидел неподвижно. Следил — выслеживал. Охотился.       – Нет, – беззвучно отозвался Билет, но Сургуч отчего-то ясно это услышал. Так ясно, будто сказали у него за спиной.       По лопаткам поползли мурашки, Сургуч медленно-медленно выпрямился. Игра воображения, не более того…       — Надо вернуться. Я передумал… идти туда, где никто не бывал, — собственный голос мерещился жалким и неуверенным, походил на писк, выдавая слабость и подчинение.       Желтоглазый промолчал, не переставая в упор смотреть.       Утром они тронулись дальше. Под ногами всхлипывали лужи, затягивая ногу в свое нутро по щиколотку. Сургуч морщился и плевался. Ему было страшно: он не знал, куда они идут. Обратно ли на Скадовск, вперед ли — он ничего не мог сделать. Связь не ловила, карты не было, его вел Билет — вел, не говоря ни слова, снова время от времени замирая в полушаге и меняя направление.       Лес сгущался, лужи походили на бетон, мгновенно застывающий, стоит в него наступить. Сургуч отставал, никак не мог угнаться: казалось, Билет ничуть не ускорялся, но шаг в ногу как-то сменился двумя шагами разницы, потом — пятью, после — десятью, и за деревьями в жутком лесу зеленого костюма скоро стало не видно...       Сургуч хотел позвать, попросить, чтобы проводник остановился, но горло свело. Стволы расступились перед ним, обнажая ранее скрытые человеческие фигуры. Их было двое вместо одного Билета, и они вовсе не двигались, застынув, как истуканы…       Это и были истуканы – Сургуч пригляделся, а затем нервно рассмеялся и подошел ближе, рассматривая каменных идолов, напоминающих людей только силуэтом и до удивительного детально вырезанными глазами. Зрачки упирались прямо в душу.       Смех его скоро стих, проглоченный окружающей тишиной. Только нечаянный хруст оленьей кости под ногой разрéзал сгустившийся воздух. Сургуч вздрогнул – окаменел и сам: сзади, совсем близко послышались шаги.       Обернуться он бы не смог – это и не понадобилось. Билет развернул его за плечи сам, вглядываясь ненормально-желтыми глазами в мертвенно-бледное лицо.       Сургуч узнал, что чувствует олень в то время, как его сбивает фура, когда проводник прижался своими губами к его и острым клыком зацепил губу. Когда его когтистые сильные руки забрались под куртку, когда обнаженной спиной прижали к земле, траве и обглоданным животным костям, когда тишину разрезали чавкающие звуки…       Его поймали. Охота была окончена.       У сталкера со светящимися в темноте зелеными глазами были свои тропы.