Последняя ночь

Рацио навестил его в тюрьме. На самом деле, Сандэй думал, что тот уже давно уехал — хотя ему сложно было сказать даже то, сколько именно времени прошло с момента его заключения под стражу. К нему не пускали даже его сестру. Помимо охраны видел он только опостылевшее розово-восковое лицо Яшмы. От одного только стука каблуков по полу начинал дергаться глаз. Яшме он упорно отказывал. У Яшмы был змеиный дьявольский язык, она приходила почти каждый день — иногда на пару минут, иногда на час. Она была практически единственной, кто разговаривал с ним, но Сандэй бы лучше терпел вечную тишину, чем властный шепот Яшмы. Она говорила то ласково, то жестко; то шептала, наклоняясь к его лицу, то говорила надменно и свысока. У нее были пухлые блестящие губы в пурпурной помаде, острые зубы и пронзительные немигающие глаза. Сандэю её лицо казалось отвратительным. Рацио Сандэй тоже узнал по шагам; но сердце в груди сжалось от чего-то другого, чем отвращение или гнев. Он уже перестал ждать. Переговорная отличалась от его камеры только тем, что его по рукам и ногам сковывали цепи. Он сидел в металлическом кресле, а посетитель всегда стоял и смотрел сверху вниз. Хотя Яшма иногда наклонялась близко к его лицу — тогда Сандэю хотелось зажмуриться и отвернуться. Как только захлопнулась дверь, Рацио присел перед ним на одно колено. Его бледное лицо и сощуренные глаза были так непохожи на плывуще-восковое лицо Яшмы, что Сандэй ощутил потребность пристально разглядывать правильные черты, отпечатывая в голове каждую родинку и изгиб, только чтобы стереть из памяти змеиную маску. — Яшма сказала, что Вы отвергли все её предложения. Голос доктора звучал странно — ровно и четко, но вместе с тем Сандэй различал в нём странную смесь эмоций, сдавленный чувственный комок, из которого Рацио по капле цедил в свои слова. — С точки зрения логики это крайне необдуманное решение. Но, надо сказать, я ожидал от Вас подобного, — он помолчал. Сандэй помолчал тоже. — Судебное разбирательство провели без Вашего присутствия. — Я ожидал этого. Рацио сжимает губы в тонкую полосу. — Если бы Вы согласились… — Нет, — перебивает Сандэй, после добавляя как будто бы мягче, — Нет, доктор. Извините. — Не извиню. Вы ужасный упрямец, господин Сандэй, — Рацио полураздраженно выдыхает, но действительно выглядит так, словно ожидал подобного. — …Но не мне судить. Вас уже достаточно судили. И делает странную вещь — уводит взгляд куда-то за Сандэя. Глаза приобретают странное выражение, напрягаются скулы, брови сводятся чуть к переносице. — И что же, доктор? Вы пришли сообщить мне приговор? Почему-то он не чувствует волнения. Его сердце бьется тяжело и ровно, и он находит больше интересного в том, сколько оттенков светлой сангины он насчитает в чужих глазах. Рацио медленно кивает. Тусклый свет из дверного окошка играет в его глазах акварельными бликами. — Вас приговорили к смертной казни, — Рацио произносит это неестественно ровно и четко, громче, чем все, что он говорил сегодня до этого. Таким тоном диктуют аксиомы. Сандэй не чувствует прямого ужаса, но что-то холодное ползет изнутри по его рукам и ногам, а сердце на пару секунд как будто превращается в мешок булавок. — Вам полагается предсмертное желание. — Думал, в моём случае от этого откажутся. — Не отказались, как видите, — Рацио молчит о том, как зачитывал зазубренные выдержки из уголовного кодекса Пенаконии, ледяным тоном отстаивая последнее право осужденного. — Вы будете просить свидания с сестрой? В его голосе снова зазвучала та самая странная, почти обречённая интонация. Звучало так, словно ответа Рацио не ждал. Смотрел он всё так же в серую стену за спиной Сандэя. Сандэй качнул головой; крылья на шее дрогнули. — Нет, — наконец Рацио повернул голову. В его глазах застыло сложное выражение то ли легкого удивления, то ли ожидания. — Робин не стоит видеть меня сейчас, когда она наверняка уже учится жить без меня. Не стоило говорить о том, что ему попросту было страшно. Сандэй всегда был потрясающе труслив, когда дело касалось чего-то, кроме ответственности за глобальные идейные решения. Но Рацио это должен был понимать. Возможно поэтому и не удивился так сильно, как мог бы кто-то другой. Неважно, насколько ты эмоционален или эмпатичен — обладая хотя бы задатками логического мышления, не так уж сложно объяснить даже субъективную сторону чужого поведения. А у доктора Рацио определенно было немного больше, чем просто задатки. Даже одной ногой в могиле — Сандэю бесконечно приятно было иметь дело с умным человеком. Особенно тогда, когда этим человеком был Рацио. Тот же, как будто на что-то окончательно решившись, наконец поворачивает голову к осужденному. Сандэй думает, что его глаза похожи на сладкие гранатовые зерна. — Господин Сандэй, Вы доверяете мне? Звук его голоса странно колебался в воздухе — вряд ли доктор часто задавал подобные вопросы, если задавал вообще. Но сейчас ситуация со всех сторон была неординарной. Обычно Сандэй не доверял: ни Повелителю Грёз, заменившему отца, ни любимой сестре. Иногда ему даже казалось, что он не доверяет Великой. И уж конечно, он не доверял себе. Концепт доверия в целом ему казался непонятным, странным и сложным, чем-то из другой реальности, существовавшей только там, где не было самого Сандэя. Доктор вкладывал в свои слова какое-то значение, и даже если Сандэй не мог знать точно, какое, то в знаниях доктора ему сомневаться не приходилось. Между гипсовой маской и маской змеи он выберет первое. — Доверяю, доктор, — они переплетаются взглядами, гранатовая сангрина на потухшей позолоте. Рацио медленно кивает. — Хорошо. Я знаю, что вы должны будете попросить. — Надо же, и это вам известно, — Сандэй чуть улыбается, но Рацио только хмурится. — Сейчас не до шуток, — он резко выдыхает, непреднамеренно выдерживая небольшую паузу, — Вы должны будете просить провести вашу последнюю ночь со мной. В такой формулировке. Сандэй ничего не может с собой поделать — брови взлетают вверх, а в груди вспыхивает искра удивления. — Прошу прощения? Он не чувствует возмущения или неприязни. Может быть, он слишком сильно верит в доктора Рацио, но что-то в Сандэе уже настроилось податливо принимать слова этого человека. Возможно, потому что доктор был умен, но при этом не вызывал ощущения угрозы. Возможно, потому что у него были воля и принципы. Возможно, это просто был банальный фаворитизм со стороны Сандэя. — …Есть причины, — цедит Рацио, — Вам нужно мне довериться, если хотите… Впрочем, не так важно. Сделайте, как я вас прошу. Искра интереса как вспыхнула, так и погасла, растворившись в вакууме за ребрами Сандэя. Он мысленно высек слова доктора на стенках черепной коробки, снимая пустоту неопределенности. — Хорошо, — он податливо, устало соглашается, — Я пойму всё после, так? Рацио выдыхает с видимым облегчением, сговорчивость Сандэя на руку. — Так. Вы умный человек, господин Сандэй. Просто доверьтесь мне. Сандэй только и успевает кивнуть — и Рацио уходит, сославшись на ограниченность времени свидания. Камера снова пуста. Яшма больше не приходит, и это, должно быть, хорошо. Сандэю всё ещё снится её восковое лицо и розовые влажные губы. Кроме того, Сандэю снится Робин. После этих снов ему всегда хочется плакать, но, к сожалению или к счастью, слез не находится. На третий день после визита Рацио к нему приходят. Сандэя это не удивляет, не злит и не радует. В какой-то степени лучше от факта, что не приходится самому определяться с последним желанием. И немного — совсем немного — его веселят выражения лиц охраны и документирующих его слова клерков. Проходит час, два (примерно, конечно же, но Сандэй не жаловался на внутренние часы) — и его выводят из камеры. Те же сложные выражения на лицах охраны, когда, проведя по извилистому коридору, его… выводят на улицу. Сандэй понимает, что забыл, как дышать свежим воздухом — вдох ощущается, как сигаретная затяжка, когда легкие цепенеют, а горло сжимается. Ветер гладит ему лицо. А еще его ждёт Рацио. Лицо его ничего не выражает, но Сандэй всё же подмечает неясный блеск в глазах. «Передав» его доктору, охрана удаляется, и Сандэя это даже удивляет. Вот так просто? Рацио, видимо, считывает что-то с его лица, потому что по его губам ползет тонкая, едва заметная улыбка. — Вы под моей ответственностью. Кроме того, у нас не так много времени, так что поспешим. Сандэй кивает. Он дышит глубоко — воздух кажется сладковатым на вкус после спертого помещения камеры, после ядовитых духов Яшмы. Он где-то на грани головокружения, идет куда-то возле молчащего Рацио, и, несмотря на слова доктора ранее, они не слишком торопятся. Размеренно идут. У доктора широкий, пропорционально росту, шаг, но неудобств это не доставляет. — Мы в порт? — отстраненно спрашивает Сандэй. — Практически. Вы пользовались телепортационными каналами? — Конечно, — Сандэй мерно, кукольно кивает. На них косятся прохожие, — Куда мы, господин ученый доктор? — Скоро узнаете. Ему показалось, или на губах Рацио мелькнула быстрая улыбка? — Разве мне можно покидать Пенаконию? — Сейчас — да. Я обещал, что верну вас на рассвете в целости и сохранности. Что-то странное в голосе доктора, какая-то неуловимая нотка, которую Сандэй не может пока разгадать. Словно он что-то упускает. Он снова и снова прогоняет в голове слова Рацио, мельчайшее изменение его тона голоса, каждое движение мимики, но приходит только к и так очевидному выводу — уважаемый доктор что-то задумал. Это для него несвойственно, и Сандэй чувствует, как искра интереса в нем разгорается в маленький дрожащий огонёк. Из всех его многочисленных сожалений прямо сейчас он думал только об одном — как жаль, что не довелось узнать доктора ближе. И, видимо, не доведется. Зачем Рацио делает всё это? Они с Рацио заходят в камеру телепортации, Рацио вводит длинную строку цифер-координат. Сандэй на мгновение впечатляется его памятью. Сандэй уже очень давно не выезжал за пределы Пенаконии, и никогда не совершал исключительно туристических, праздных поездок — дома всегда было бесконечное количество дел, и он уже смирился, что из них двоих мир посмотреть доведётся только его сестре. Вспышка света; они с Рацио выходят в незнакомом порту. Людей немного, за длинными окнами — черно-фиолетовая темнота ночи. Сандэй почти физически чувствует, как начинает сыпаться песок часов его обратного отсчета. — В это время тут не очень много туристов, — Рацио осматривается, и Сандэю кажется, что плечи доктора опустились, словно из них пропала часть напряжения. Сандэй поднимает голову, и натыкается взглядом на минималистичную подствеченную вывеску: «Дариллиум. Главный космический порт.» Ниже подвечены теплым оранжевым стилизованные силуэты каменных башен. Сандэй слышал об этой планете, но немного — только то, что она небольшая, и там есть природные каменные башни, которые называют поющими. Он косится на Рацио, и вскидывает брови — у него блестят глаза тем же теплым, закатно-золотистым. — Дариллиум, — мерно произносит Сандэй, и в голосе сквозит невысказанный вопрос. — Радует, что вы не забыли, как читать вывески, — Рацио вопрос игнорирует. Они выходят на улицу: удивительно тихую. Ночь окружает их темным небом, сиреневой вязью облаков, желто-оранжевыми теплыми огнями города — все здания, насколько видит Сандэй, не выше четырех этажей. Несколько лун — одна побольше, пара поменьше — замерли над горизонтом, серебря силуэты башен. Их видно даже отсюда. Громадные каменные колонны, и Сандэю кажется, что они бы смогли удержать на себе даже небесный свод. И кстати, о небе. Дело в том, что на Пенаконии настоящих звезд нет. В Мире Грёз небо искуственно, и звёзды там — случайные белые точки в коде, написанном грёзотворцами. Отель же реальной Пенаконии светится так, что света звезд изнутри не видно. Сандэй не думал, что когда-нибудь будет жалеть об этом, но сейчас — небо выше, глубже, больше, чем в любом из двенадцати Мигов, оно над Сандэем громадным куполом, и звёзды на нём блестят красивее любых бриллиантов. Купол пересекают полосы колец — не слишком яркие, словно из плотного золотистого тумана. Сандэй никогда не видел такого неба. Сандэй никогда раньше не задумывался о том, чтобы оторвать взгляд от земли. Возможно, он выглядит сейчас глупо — когда стоит, разглядывая небо, просто замерев на полупустой улице, но Рацио не торопит. Он подходит к нему ближе. — Мы в галактике Андромеды. Дариллиум ближе к внешним границам галактического диска, но отсюда всё равно неплохо видны звёздные скопления… Сандэй кивает, и переводит взгляд на доктора. Он почему-то думал, что Рацио смотрит на небо, но тот смотрел на него. Темнота вокруг скрадывала акварельную сангину радужки. — Небо очень красиво. Я… давно не видел подобного, — Сандэй говорит негромко. Между ним и Рацио всё еще вежливая дистанция, но Сандэю кажется, что он чувствует чужое тепло, слышит ровное биение сердца — а может, это успокоилось его собственное. — Тогда вам понравится на смотровой площадке. Оттуда лучше видно башни. — Их называют «поющими», верно? Рацио кивает; они продолжают неспешную, прогулочную ходьбу. — Да, Поющие Башни Дариллиума. У гор здесь есть кристаллический слой; когда ветер проходит через трещины и неровности кристаллического слоя башен, получается звук. Если бы сейчас был ветер, было бы слышно даже здесь. Сандэй снова рассматривает силуэты впереди, и сейчас, когда они ближе, он подмечает легкий блеск поверхности. Красиво. — Сколько у нас времени, доктор? Сандэй ждет, что Рацио взглянет на часы и тоном палача скажет ему, сколько же времени осталось, но тот даже не думает озаботиться этим. — Не волнуйтесь об этом, господин Сандэй. И голос его звучит непривычно легко, почти мягко. Губы Рацио чуть изгибаются в улыбке, и Сандэй понимает, что это зрелище нравится ему не меньше, чем башни и звездное небо. Он не думает об этом чувстве и просто дает ему тлеть-теплеть у него в груди, пока они с Рацио поднимаются к смотровой площадке в здании ресторана. — Мы немного опоздали к закату, но людей так даже меньше. Отсюда, действительно, видно лучше — и небо, и башни. Площадка не слишком высокая, но выше всех других построек этого небольшого города. Сандэй не уверен, сколько всего людей живет на этой планете. Рацио рядом держит в ладонях чайную чашку, у Сандэя — бокал сангрии. Красноватая жидкость с белыми бликами отражающихся в ней звезд напоминает ему чужие глаза. Башни переливаются, лунный свет стекает по ним серебряными лучами — а потом Сандэй чувствует порыв ветра. И слышит: тонкий гул, мелкая медная дрожь, сливающаяся в звук — полный и глубокий, переливающийся, как блики на кристаллах башен, похожий на поглощающий звук органа; слышит нежный свист, слышит высокий звон, слышит низкий рокот; великолепный дуэт камня и ветра. После пения его сестры, это лучшее, что он слышал в своей жизни. Ветер стихает, медленно гаснет эхо, а Сандэй вдруг кое-что понимает. Луны за всё это время нисколько не переменили своего положения над горизонтом. У него в голове что-то щелкает, и он медленно оборачивается к Рацио. — Доктор, позвольте спросить… Сколько длится ночь на Дариллиуме? Доктор прячет улыбку за каймой чашки. Сандэй опять чувствует, как в груди теплеет. — В целом — 24 года, но как я уже сказал, мы несколько припозднились к закату. Следующий рассвет стоит ожидать не менее чем через… Шесть лет. Сандэй медленно моргает. Если бы это было не о нём, он бы восхитился хитростью, умением пользоваться туманными формулировками, но… — Вэритас, зачем? Это первый раз, когда Сандэй зовет Рацио по имени, но сейчас так кажется правильнее. Сейчас доктор на него не смотрит, гранатовые глаза прикованы к башням. Лунный свет стекает по скулам и спинке точеного носа. — Я посчитал, что вы не заслужили того, что получили. Он тоже говорит негромко. Сандэй выдыхает — тяжело, почти свистяще. Сердце одновременно слишком легкое и слишком тяжелое. Он отставляет полупустой бокал на перила балюстрады; лучи играют и рассыпаются на блики в алкогольной сладости за стеклом, падают на пол площадки лунными зайчиками. Сандэй делает к Рацио шаг, другой — и кратко целует в уголок холодных губ, замечая в чужих расширившихся зрачках собственное отражение. — Спасибо, доктор. Это была его последняя, самая длинная ночь.