Найди меня

«У вас очень соблазнительная мутация». Радость телепата в том, что все думают по-разному. Шаблоны похожи, а крой отличается. Нет двух одинаковых мутаций, как и двух одинаковых людей на свете нет. Разве что однояйцевые близнецы, но и здесь Чарльзу как генетику есть, что сказать. Ему всегда есть, что сказать. Он вовсе не такой наглый и самоуверенный как думают многие. Да, знает себе цену. Да, за словом в карман не полезет. Просто он находчивый, и психика гибче пластилина. Здравствуйте, завистники, проходите, располагайтесь. Чувствуйте себя как дома и не знайте, что это я у вас в гостях, прохожусь по вашим мыслям кошачьей поступью. Но, не в пример кошкам, Чарльз людей любит. До двадцати лет он живет как на одном дыхании, и в его жизни все складывается само собой. Дорого, ярко, престижно, многообещающе. От девушек нет отбоя, но и тут Чарльз вроде как альтруист, потому что легко и охотно делится с друзьями. Не то, чтобы поправляет мысли, нет. Зачем, если достаточно просто придать им нужное направление, как ручейкам талой воды весной. Прокладываешь палочкой новое русло, и вода сама с песней туда потечет. Так и с менее удачливыми приятелями. Посмотри, как ее локон блестит на солнце. Взгляни, как дрожат и мечутся ресницы, разве не красиво? Конечно, красиво. Все девушки красивые. У некоторых красота – манифест, транспарант, гордо влекомый перед собой на пышной груди. У других – тайный сад, путь в который искать и искать. Кто найдет, тому и плоды. Если уж говорить про генетику, слова о «соблазнительной мутации» – полная чушь. В массовом сознании красота – это стандарт, а мутации из популяции выбраковываются, если только не полезны. О таких вещах Чарльз рассуждает разве что в дискуссионных группах, и то через раз. Спорить неинтересно, если считываешь с оппонента аргументы быстрее, чем они успевают толком оформиться в его голове. По группам Чарльз ходит все равно, потому что лет в двадцать понимает, что его жизнь никогда не будет прежней. Допустим, в молодости все понимают это через день, а кто и чаще, только у Чарльза все гораздо хуже. В двадцать лет у него встает на другого парня. Ощущение жгучее и стыдное, потому что хочется давать, а не брать. Хочется закрыть глаза, послать все к черту и подставиться. Парень широкоплечий и крепко сбитый. Его зовут то ли Джозеф, то ли Джордж, и он играет то ли в водное поло, то ли в футбол. Он мучительно пытается связать воедино несколько фраз, путается в словах и неясно, что именно он забыл в дискуссионной группе Чарльза. Сам Ксавье не лучше. Все гениальные идеи разом вылетают из головы. Остается пульсация крови в висках, тяжесть внизу живота и жаркие, ноющие мысли, от которых вспыхивают щеки и пересыхает во рту. Чарльз так увлечен собственными переживаниями, что не следит за временем. Не сразу понимает, что объект его страсти стоит рядом, переминаясь с ноги на ногу, и что-то сбивчиво предлагает. А когда Чарльз, не рассчитав размаха, ракетой влетает в мысли Джозефа, все-таки Джозефа, то видит там себя самого. Голого, стоящего на четвереньках с широко раздвинутыми ногами. Губы непристойно блестят, и это – мысль Джозефа: «Непристойно». И еще: «Хочется засадить с размаха, чтобы кричал в голос». Все происходит настолько неожиданно, что сначала Чарльзу кажется – он случайно спроецировал свои фантазии на этого парня. Ничего подобного, когда Чарльз на ватных ногах идет за Джозефом и тот прижимает его к стене в туалетной кабине, никакого влияния нет и в помине. Есть страх, возбуждение, весь набор первобытных инстинктов на любой вкус. Чужие руки на ширинке, и не гибкие женские – этого добра хватало, а рвущие, дергающие вниз, стискивающие бедра до синяков. Мысли Джозефа оказываются смелее его самого, и в реальности он не трахает Чарльза насухо, а всего лишь не очень умело отсасывает ему, давясь спермой. Чарльз кончает мгновенно, не успев ни осознать, ни почувствовать, а внутри пустота и глухота. Больше они не встречаются, Джозеф не приходит в группу, а Чарльз – на игру, и иногда кажется, что все приснилось. Что не было шершавой стены у лопаток, соскальзывающих ног, рваных толчков, прикушенной ладони и скорой разрядки. Привиделось. Показалось. И вот тогда Чарльзу начинают сниться сны. С самого детства во сне он видит беспорядочные обрывки чужих жизней. Мозаику из слов, мыслей и чувств; смешать, но не взбалтывать. Теперь эти сны – его собственные, от первой до последней минуты. Меняется антураж, меняются фигуры, а окончание всегда неизменно. Тяжесть чужого тела, кожу на шее колет от дыхания, а потом его заполняет, захлестывает, и он становится частью большего, чем он сам. Без всякой телепатии. На словах и в воображении все просто. Он молод и привлекателен, стоило присмотреться внимательней, как оказалось, что не только для женщин, но и для мужчин. В приличном обществе об этом молчат, да и попробуй подкатиться к другому парню с рассуждениями о мутировавших генах – огребешь по полной. Поэтому приходится молчать красноречиво. Телепату проще, чем остальным – он может легко считать интерес к себе с любого сознания и не рискует промахнуться. Чарльзу нравятся высокие, спортивные, накачанные, уверенные в себе. По статистике именно среди таких засилье латентных гомосексуалистов. С Чарльзом статистика тоже работает, но довести дело до постели не удается ни разу. Он и сам сначала не может сформулировать, что идет не так. Потом догадывается: отчаянно хочется большего, чем просто секс. Подставиться просто, желающих взять его хватает, и даже опасности никакой, спасает безотказная телепатия. Сложно найти что-то общее. У спортсменов в голове рекорды, достижения, диеты; их жизнь – путь к давно известной и не ими поставленной цели через все преграды. У Чарльза в голове диссертация, мутанты без шуток про мутацию, судьбы мира и желание добиться прорыва, изменить все к лучшему. Спасти мир от него самого. Он знает, зачем и не знает, как. С Рейвен говорить об этом бесполезно, она начинает засыпать через пять минут. А на умных очкариков, способных словом заткнуть за пояс, построить и тут же разрушить вселенную, у Чарльза не стоит. Люди разные, а пазл никак не складывается. То какие-то детали лишние, то чего-то, наоборот, не хватает. А, может, кого-то? Люди – не иголки в стогу сена; никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Чарльз ищет истово, неусыпно сканируя сознания вокруг себя в поисках чего-то яркого, горячего, живого. Своего. И все не может найти. Между тем жизнь идет своим чередом. У Чарльза появляются любимые сны. В одних его партнер – сама ласка и нежность, долго растягивает и входит постепенно, давая привыкнуть. Чарльз плавится и течет в этих руках; такие сны длинные и приторно сладкие, после них белье отправляется в стирку, а сознание Рейвен тщательно сканируется, чтобы проверить – не транслировал ли случайно? В других, лихорадочных и судорожных, все происходит быстро и болезненно. Это не насилие, но и доброй воли в таких снах немного. Есть опасность, страх быть обнаруженными, страх неминуемого расставания, и от этого Чарльз остро чувствует каждое движение в себе. Такие сны всегда обрываются, не успев закончиться, двоих разрывает, отбрасывает друг от друга, раскидывает в стороны, и Чарльз просыпается рывком, а на губах застывает несказанное: «Найди меня». Пожалуйста, найди меня. Ты же можешь. Он продолжает встречаться с девушками, ровной чередой милых, ласковых, влюбленных, нежных, и все таких же красивых. Иногда любит он, чаще любят его. Пару раз пробует с парнями. Это гораздо интереснее, чем с девушками, все нервы сводит судорогой от ощущения запретности. Все повторяется как в первый раз – тяжелое дыхание, быстрая возня, рывок молнии по силе тяжести. Чарльз заводится с пол-оборота, видя в глазах другого мужчины, что таким, раскрасневшимся, непроизвольно облизывающим яркие сухие губы, он желаннее любой женщины. Какие там женщины, когда можно смять, вжать в стену, не сдерживаясь, а в ответ – только глухой горловой смех и настойчивое: «Давай же, чего ты ждешь?» А сам – чего? Силы или ласки? Того, что возьмут или того, что сам отдашься? Пустых вопросов до или пустых ответов после? Конечно, я позвоню. Очень скоро. В следующей жизни. До конца не выходит ни разу. Чарльз не боится, но, кажется, боятся его. Он горько смеется про себя: как будто могут быть последствия. За несколько дней до защиты он допоздна расслабляется в баре, отправив Рейвен домой. Сестра переживает за него не на шутку, но Чарльз только смеется в ответ: «Это же Оксфорд, перестань». Когда он отправляется домой за полночь, его останавливают двое. Они не разговаривают с ним, не зовут по имени, и кошелек Чарльза им не нужен. Один держит, второй раздевает. Ничего не стоит применить способности, чтобы все прекратить, Чарльз не так уж и пьян. Узел болезненного любопытства внутри завязывается так туго, что уже не распутать – только резать по живому. Он хочет, страстно, безумно хочет развязки. Пусть так, пусть стоя и со слюной вместо смазки, пусть двое, пусть думают, что он – жертва, а они – хищники. На самом деле это они – добыча, и вовсе не случай завел их, двух совершенных незнакомцев, на пустую улицу престижного района. Инстинкты равно правят бал и у высокоорганизованных особей, и у примитивных организмов. Чарльза наклоняют вперед, в жизни все куда проще и прозаичнее, чем в эротических снах. Вместо жгучего дыхания – задушенное пыхтение. Похотливые мелочные оглаживания вместо бушующей страсти. Но это не отменяет ни колкой дрожи внизу позвоночника, ни стоящего вертикально члена, ни желания почувствовать, наконец, внутри чужой. Не срастается. Через пару улиц взвизгивает полицейская сирена, и несостоявшиеся насильники прыскают прочь как малолетние карманники. А Чарльз остается подпирать стену – с полуспущенными штанами и твердокаменным стояком. После защиты он встречает Мойру. Ее сознание – кипящий котел из амбиций, альтруизма и желания реализоваться. Она взрослее большинства его знакомых, и это тоже подкупает, как и ее наигранная решимость не поддаваться на флирт очаровательного телепата. С Рейвен МакТаггерт «на никак» – терпит, потому что без нее нельзя, а сестричка, кажется, немного ревнует, хотя обычно к похождениям Чарльза глубоко равнодушна. Видимо, обе чувствуют, что на этот раз все всерьез. Жизнь начинает полниться событиями – новые люди, новые мутанты, игры кончились, дамы и господа. Нереализованное желание остается, но вытесняется на второй план, как обычно и полагается вести себя нереализованным желаниям. Чарльз начинает задумываться о том, что, возможно – а мир живет и полнится вероятностями – все дело в его мутации. Он же одинаково легко проникает в сознания мужчин и женщин. Так почему бы не предположить, что бисексуальность – часть его дара? Это все упрощает и объясняет, не так ли? Не будь Рейвен сестрой, можно было бы завернуть еще один пассаж: на самом деле они идеально подходят друг другу. Он, Чарльз, бисексуальный ментально. И она, метаморф, оборотень, способная к бисексуальности физической. Обремененный этими мыслями, Чарльз встречает Эрика Леншерра. И сам не знает, плакать ему или смеяться. Эрик уникален. Он одновременно неуправляем и предельно рационален. Эрику плевать на условности и законы общества. Внешне он холоднее полярной ночи. В сознании, куда Чарльза тянет магнитом, полнится извергающейся лавой. В Эрике уживаются безграничные поля погребального пепла с цепкой и неуемной волей к жизни. Есть все остальные, а есть Эрик. И после Эрика остальные блекнут как выцветшие от времени фотографии, на которых и лиц-то не разобрать. Возьмите все желания, которые Чарльз Ксавье испытывал раньше. Сложите и объедините между собой, а еще лучше – умножьте друг на друга. Может быть, тогда они смогут составить конкуренцию новому. А Эрик – ни сном, ни духом. Дружба между ними случается быстро и болезненно для обоих, как, скажем, сломанная рука. Эрику больно, потому что через саму концепцию дружбы с Чарльзом ему приходится продираться, мучительно спотыкаясь о вещи, интуитивно понятные любому ребенку из благополучной семьи. Чарльзу – потому что для него это с самого первого слова никакая не дружба, а то самое большее, которое он почти отчаялся найти. Как будто во время их первой встречи ригель замка со щелчком зашел в пазы, фигура замкнулась в идеальном соответствии – ничего лишнего, полная гармония. Только Эрик щелчка не услышал. Большинство знакомых Чарльза грешат, время от времени, некоторым пустоголовием. Это и есть норма, мозг должен разгружаться, чтобы не сгореть от напряжения. Эрик полон мыслями всегда, полон настолько, что за него страшно – как только выдерживает? Как не ломается? Железный он, что ли? И, в своей наполненности, этой мысли Чарльза, простой и важной, он в упор не видит. Эрик чувствует сознание Чарльза в своем так остро, как будто внутри стоит сигнализация, которая срабатывает на вторжение мгновенно. Все, что остается – это незаметно скользить по поверхности, задевая только самые рельефные мысли. Семья. Шмидт-Шоу. Освенцим. Возможности мира мутантов. Особенно тщательно Чарльз выслеживает в сознании Леншерра все, что касается влечения. В этом вопросе Эрик по-немецки практичен. Есть вереница бывших, не масштаба Чарльза, конечно, но тоже впечатляет. Ему нравится Рейвен, но исключительно в силу своей мутации. Мойра – не женщина, а неожиданно полезный винтик в машине ЦРУ. Эмма Фрост – враг, и в силу этого не рассматривается как объект. А мужчины? Чарльз проявляет нетипичную для себя нерешительность, и все ходит вокруг да около в поисках ответа. Кажется логичным, что, раз уж он в роли дающего, то и инициатива должна исходить от Эрика. Можно и заставить, но сама идея заставлять Эрика что-то испытывать к нему, подменяя действительность желаемым, Чарльзу глубоко противна. Он хочет играть по-честному. Все или ничего. Кстати, об игре. В шахматы можно играть по-разному. Можно азартно резаться как в домино, смачно шлепая фигурами по доске. Можно цедить движения по чайной ложечке и подавлять противника психологическими уловками: кто первый дрогнет и побежит. А можно – как они – играть, как жить, уже и не ради самой игры. Растворять каждое движение в тепле камина, терпком аромате виски и долгих беседах. С Эриком бесконечно интересно. Эрика хочется до безумия хотя бы потому, что мысль о сексе с ним – уже давно не главная. – Друг мой, а ты не думал, что будет потом, когда все закончится? – Думаю, ты можешь открыть школу для мутантов. – Мы могли бы открыть школу. Ты и я, Эрик. Вместе. – Такая жизнь не для меня, Чарльз. – Но в твоей жизни нашлось место нам. И этому дому. – И ты знаешь, зачем я здесь. – Потому что здесь ты среди своих. – Верно. Это касается всех, каждого. Нельзя просто стоять в стороне. Мы должны сами решить свою судьбу. Мысли Эрика тонко созвучны его собственным, но угол зрения другой. Более острый, болезненный, выстраданный. – Но, все-таки, что собираешься делать ты сам? – Это слишком долгосрочная перспектива, Чарльз. – Ты планировал этот день много лет. – И я собираюсь сполна им насладиться. Что ты хочешь услышать, друг мой? Что я передумаю и поверю в человечество? Этого не будет. – Мутанты – часть человечества. – Лишь до тех пор, пока о нас не узнали. Когда люди поймут, что мы отличаемся, они попытаются от нас избавиться. Я этого не допущу. Если хочешь, считай это моей целью и перспективой. – То, что ты хочешь объявить человечеству войну? – Я? Нет, Чарльз, мне не придется этого делать. Люди сами это сделают. – Эрик, мы собираемся предотвратить ее, а не развязать. Мир не выдержит еще одной. Пусть люди недальновидны, пусть они сами не ведают, что творят. Ты сам говоришь, что мы лучше их. Так давай докажем, что мы лучше. – Будем мудрее и добрее? Чарльз, друг мой, «лучше», помимо всего прочего, означает и «сильнее». Я расскажу тебе, что будет дальше. От страха перед нами люди попытаются устроить геноцид. Только на этот раз их ожидает сюрприз – меньшинство победит. – Значит, в мирное сосуществование ты не веришь? – На правах кого? Объекта экспериментов? Очередной расы монстров и врагов человечества? Тайного общества? – На правах части человечества. Наши родители были людьми. – Наши родители не знали, кто мы. Чарльз, я буду бороться за то, чтобы такие, как твоя сестра, могли ходить по улицам не скрываясь. – Друг мой, ты идеалист побольше меня. Чтобы эти идеи прижились в обществе, нужны поколения. На нашу с тобой жизнь не хватит. – Зато хватит на жизнь твоей сестры. И что предлагаешь ты? Анонимность? – Да, ее. И плавную интеграцию, не путем насилия. Эрик усмехается. – И как ты себе представляешь эту… плавную интеграцию? Мысли некстати скатываются в область совсем другой плавной интеграции. С участием Эрика, его самого и кровати. Хотя последнее необязательно. Хорошо, что телепат – он, а не Леншерр. – Кстати, друг мой, тебе – шах. И, дай-ка посмотрю, мат. – Эрик! – Что? Ничего. Чарльз встает и складывает фигуры. Он движется нарочито, вызывающе медленно. Ну, же. Мы здесь одни, эта ночь бесконечна. Положи руку на плечо, разверни к себе, поцелуй меня, и я построю с тобой любое будущее, какое ты только захочешь. Мы же подходим друг другу, идеально, полностью, как влитые, как созданные по замыслу. Разве ты не видишь? – Все в порядке? – сухо интересуется Эрик. – Лучше не бывает. Кровать сухая и колкая, как будто кто-то насыпал в нее песок. Чарльз долго ворочается без сна, впору строить рядом электростанцию имени всех неудавшихся любовников. Решимость зреет в нем и вызревает мыслью: «Всему есть предел кроме человеческой глупости». Если оставить все как есть, завтра их дороги разойдутся. Их миры соприкоснулись случайно, пора это признать. Каждый пойдет своей дорогой, и шанс всего один. Им все равно терять друг друга, так почему бы не попытаться это изменить? Какие-то вещи остаются неизменными, и не важно – мутант ты или обычный мужчина. Например, характерные движения под одеялом. И полное предоргазменного восторга сознание Рейвен, липкой паутиной заполняющее комнату Эрика. Чарльз спотыкается на пороге, слепо глядя в темноту. Он и рад бы не видеть вовсе, но мутация не позволяет, детально обрисовывая излишние подробности. Любовники не замечают постороннего. Эрик толкается сильно и настойчиво, как в свое, как во всем, что он делает, и Чарльз бы рад сдвинуться с места, но тогда он точно себя обнаружит. Сознание Леншерра трогать нельзя, зато мысли Рейвен открыты нараспашку, и Чарльзу начинает казаться, что в постели под Эриком извивается не сестра, а он сам. Что это его бедра Эрик сжимает неосознанно сильно. Прихватывает губами его шею, обводит языком его соски. Что бешеные, затуманенные глаза Эрика сверлят его, Чарльза, лицо до самой неминуемой развязки. Он кончает вместе с Эриком, не дотрагиваясь до себя, стоя на пороге, цепляясь рукой за стену, и это самый сильный оргазм в его жизни. И пока двое в постели размыкают объятия – ленивые движения, ленивые мысли – Чарльз поворачивается и уходит, думая, что теперь точно навсегда. Он и прав, и не прав. Вечность смеется над нашими планами, иногда – прямо нам в лицо. Уходит Рейвен, ставшая вечным камнем преткновения между ними. Уходит Эрик. Чарльз и сам хотел бы уйти, но вынужден остаться на долгих десять лет. Мутанты все-таки предотвращают Третью мировую войну, но для Ксавье война только начинается. Это невидимая другим война; в ней нет, и не может быть, победителей и поверженных, потому что это – война между Чарльзом и Чарльзом. Война между тем, кем он был и тем, кем его сделали. Война между его мутацией и его свободой. Хэнк дорабатывает лекарство довольно быстро; он нерешителен и неловок только там, где нужно общаться с другими людьми. В своем совершенном мире пробирок, микроскопов и микросхем он чувствует себя как рыба в воде. С Чарльзом он приходит говорить не сразу, долго мнется на пороге и взволнованно теребит в руках шприц. Как всегда, есть две новости – хорошая и плохая. Какую сначала? «Хорошую, – улыбается Чарльз». Никто в особняке не должен видеть его сломанным, цепляющимся за кресло, потому что без него теперь не ступить ни шагу. Пусть считают, что он обрел свой мир и свое спокойствие давным-давно, что он готов расстаться с волосами, чтобы сесть в Церебро ради спасения других, что из всего человеческого ему не чужд только бесконечный альтруизм. Детям нужен дом, Хэнку нужна лаборатория, Мойре нужна карьера, Эрику нужна война, мутантам нужна надежда. И все вокруг искренне считают, что одному Чарльзу Ксавье ничего не нужно. Хорошая новость – он снова сможет ходить. А плохая? Лекарство может повлиять на его мутацию. Возможно, полностью заблокировать ее. – Надолго? – спрашивает Чарльз, рассматривая шприц с искренним любопытством и нетерпением. – Нет, только на время действия. Стандартной дозы должно хватить на сутки. Чарльз закатывает рубашку и решительно протягивает руку Хэнку. – Давай. – Ты уверен? – Абсолютно. Сначала он ничего не чувствует. Хэнк затаил дыхание, дрожит, переживает, мучается от угрызений совести, хотя он-то чем виноват в том, что случилось с Чарльзом? Виноват случай, виноват Шоу, виновата Мойра, виноват сам Чарльз, виноват Эрик. Только никто кроме Хэнка почему-то не рвется исправлять вину. Чарльз хочет сказать это Маккою, произнести прямо у него в голове и вдруг понимает, что больше его не слышит. Тишина опускается на Чарльза ватным облаком. Первый раз в жизни – абсолютная. Не остается никаких обрывков чужих мыслей, клочков слов и чувств. Единственные мысли, которые он слышит – свои собственные. И в полной, абсолютной, блаженной тишине он поднимается с кресла, чтобы сделать свои первые шаги в немом мире. Хэнк как в воду глядит; он и правда гениальный ученый. Либо лекарство и ноги, либо телепатия. Есть еще состояние между дозами, когда мутация начинает возвращаться, а паралич еще не наступает. Но оно длится недолго, и его недостаточно для того, чтобы сполна почувствовать, кем Чарльз был раньше. «Может быть, через несколько лет, – говорит Хэнк, колдуя над формулой, – мне удастся ее усовершенствовать». Ты ведь подождешь несколько лет, Чарльз? Куда тебе спешить? Вспоминая прошлое, Чарльз думает, что все могло сложиться по-другому. Что из сотен вероятностей в рулетке выпала не самая страшная. И еще о том, что цена была заплачена не зря. Потому что удержать Эрика от хладнокровного, направленного истребления невинных людей могло только что-то экстраординарное. Хотя в действительности ничего сверхъестественного не случилось. Просто пуля встретила на своем пути слабую человеческую плоть. Эрика Чарльз прощает. Все очень просто: была дружба, было общее дело, одна шахматная доска на двоих – и не стало. Так все выглядит со стороны. Самому Чарльзу не хватает Эрика физически, не хватает его голоса, смеха, запаха. От мысли, что он где-то есть, тоже под звездно-полосатым, управляет Братством и строит свое идеальное будущее, ничуть не легче. Сны сбываются, их двоих раскидывает в разные стороны, и есть расстояния, которые не преодолеть ни на каком сверхзвуковом самолете. Рейвен Чарльз простить не может. Это – очень долгое десятилетие, полное событиями, как для страны, так и для человечества в целом. Эрику, с его уникальной способностью быть одновременно в стороне и в самой гуще, понравилось бы. Но через год с небольшим Эрик попадает в тюрьму, осужденный за убийство президента. Ли Харви Освальд мертв, «Комиссия Уоррена» продолжает свою работу, а процесс над Леншерром закрыт для широкой публики. Чарльз знает обо всем кроме одного. Он так и не может заставить себя посмотреть в сознание Эрика, пойманного, обезвреженного, но не сломленного. Поэтому Чарльз не знает, совершил Эрик убийство или нет. Готовность совершить его и само убийство – это не то же самое. Хэнк уверен, что Леншерр виновен. А Чарльз все сомневается, колеблется, спрашивает у невидимого Эрика в темноте спальни: «Ты бы смог? Скажи, что нет. Скажи, что нацисты, кровная месть, даже самозащита – это твоя цель. Ты же просто хотел защищать таких, как мы с тобой. Ты бы не пошел дальше». Но воображаемый Эрик всегда молчит. Желание Чарльза быть свободным побеждает. После распада школы он садится на лекарство как на наркотик. Юношеские мечты забыты, сны больше не снятся, остается нормальная среднестатистическая жизнь обывателя, счастливо обремененного фамильными деньгами. Эрик как-то сказал: «Помимо всего прочего». Помимо всего прочего, лекарство нужно для того, чтобы заниматься сексом. Ни одному из его так называемых друзей не приходит в голову, каково это для взрослого и успешного мужчины – лишиться естественной, природой данной способности трахаться. На препарате и алкоголе все по-прежнему. Можно пойти в бар, выбрать одинокую девушку и завести с ней проникновенный разговор про мутацию. Сослаться на свою диссертацию, женщины любят умных. Угостить коктейлем, большинству женщин они подходят. Оказывается, можно быть успешным без всякой телепатии. Молодых мужчин в городе стало меньше – Вьетнам – поэтому Чарльз даже может позволить себе выбор. Идеальной любви не случилось, Мойру пришлось отдать в жертву безопасности остальных, но почему это должно его останавливать? Разве он кому-то что-то обещал? Разве свет сошелся клином на желании стать одним целым с Эриком Леншерром? В беспорядочных блужданиях по барам Чарльз натыкается и на мужчин. Взрослых и молодых, решительных и напуганных, которых объединяет одна и та же волчья тоска в глазах. Каждый боится сделать первый шаг, все поголовно боятся ошибиться, и лишь Чарльзу кажется, что ему больше нечего терять. Мужчина старше его, высокий, худой, остролицый. Можно набраться наглости и заявить, что в нем нет ничего от Эрика, но это – сплошной самообман. Они выпивают, обмениваются ничего не значащими репликами и снимают номер в отеле. Чарльз просит: «Только не очень быстро. Я давно не…». Очень давно. Не в этой жизни. Мужчина долго вылизывает его, одновременно мастурбируя. Он может быть кем угодно – убийцей, насильником, или просто любителем одноразовых связей, а Чарльз без своей мутации не может прочитать его мысли. Может только чувствовать, болезненно, горячо, как расслабляются мышцы, готовясь к проникновению. Как медленно и тяжело входит, толкается, задевает. Как простреливает позвоночник, и тело выгибается дугой. Как обмякает тело после разрядки. «Что с тобой, Чарльз? – озабоченно спрашивает Хэнк. – Ты какой-то несобранный». Умница Хэнк, который до сих пор, кажется, верит в то, что детей находят в капусте, где их оставляют аисты. Попробовав один раз, глупо останавливаться на достигнутом. Он пробует снова и снова, и все не то. Чем больше получает тело, тем меньше в этом остается от души. Чарльз мечтал вовсе не о таком сексе, не от этих желаний замирало сердце, не такие снились сны. Но, оказывается, можно жить полноценной жизнью и без Эрика. Или притворяться, что живешь. И чем дольше притворяешься, тем проще становится поверить в то, что Рейвен ошиблась, а истинный виновник всего – Леншерр. Что монстр прячется не под кроватью, и даже не внутри сознания, а надежно укрыт толщей земли. Мужчина со странным именем Логан вполне мог бы понравиться Чарльзу – в другое время, в другом месте. Здесь и сейчас он лишь раздражает, нарушая привычное подобие равновесия. Имя Эрика больше не вызывает прежнего трепета, и если Ксавье и соглашается помочь, то только ради сестры. А потом мозг рвано спотыкается о фразу Логана. «Вы прислали меня сюда. Ты и Эрик». Через пятьдесят лет. Они с Эриком. Вместе. Этого оказывается достаточно, чтобы принять решение взломать Пентагон. По правде говоря, этого достаточно даже для того, чтобы выйти в открытый космос без скафандра. Лишь бы там был Эрик. Некоторые обещания просто созданы для того, чтобы их нарушать. Например, слова Чарльза о том, что он больше никогда не полезет в голову Эрика. Лезет, и еще как, хватаясь за самое сокровенное, бережно хранимое – его способности. Тут же отступает, хватаясь за Хэнка в жалкой попытке преодолеть силу тяжести. И глядит, глядит, не отрываясь, пытаясь исправить, то, что исправить уже, кажется, нельзя никогда. Запечатлеть в памяти, удержать, остановить. Что их ждет – новое будущее? А если будущее всегда одно, и его не изменить, сколько ни возвращайся назад? Что если они обречены с рождения на разные дороги, которым суждено пересечься всего дважды? В самом начале, когда еще слишком рано, и в самом конце, когда уже слишком поздно. Пересечься, чтобы перед самым концом, как в памяти Логана, протянуть Эрику тяжелую и непослушную руку, молча наблюдая, как рушатся пирамиды всех «могли бы» и «если бы», погребая под собой их несбывшиеся жизни? Нет! Когда Эрик понимает, что снова не может сдвинуться с места, его лицо искажается улыбкой. – Решил принести очередную жертву человечеству? Похвально, Чарльз. Дурак, какой же ты дурак. Это совсем не красиво и ничуть не романтично. Не отцепляясь от Хэнка, страшно хромая, болезненно хмурясь, волоча ноги, спотыкаясь на каждом шагу, он идет к Эрику. Тот стоит на месте как вкопанный и смотрит, просто смотрит. Смотрит Рейвен, непонимающе щуря глаза. Смотрит Хэнк, поддерживая изо всех сил и как всегда мучаясь сомнениями. Смотрит президент и вся его рать, не понимая, что происходит, и думая, что на их глазах творится история. Эрика больше не нужно удерживать телепатией, да Чарльз бы и не смог. Нужно просто идти вперед, не останавливаясь. Три последних метра преодолевать не приходится – Эрик сам шагает к нему и скупым, сухим движением отстраняя Хэнка, поддерживает за плечо. – Чарльз? – Хватит, Эрик, достаточно, – громко шепчет Ксавье. Хэнк делает несколько шагов назад, но все еще в пределах слышимости. – Я слишком долго молчал, и теперь ты не заставишь меня, никто больше не заставит. Если я не прав, если все эти годы я ждал тебя напрасно, просто скажи мне об этом. Скажи в лицо, при всех, и иди, куда хотел. Но я имею право это услышать. Эрик молчит. Потом очень по-человечески кривит угол рта. – Чарльз, это лишнее. Я не причиню никому зла. По крайней мере, не здесь и не сейчас. Зачем ты это делаешь? Теперь наступает очередь Чарльза кривиться. – Делаю что? Признаюсь тебе в любви? Попробуй догадаться. – Подожди, – Чарльз и не предполагал, что голос Эрика может быть таким потерянным, неверящим и полным надежды. – Ты же все видел. Ты знал, что я чувствую к тебе. Ты с твоей телепатией просто не мог не знать. Чарльз все еще держится за Эрика, но гора с плеч падает такая, что кажется – он может взлететь. – Я буду принимать лекарство, – быстро говорит он, лишь бы говорить. – Иначе ничего не получится, и с ним я обычный человек. Ты все еще ненавидишь людей, или я что-то пропустил? – То, что я – государственный преступник? – Я тоже, мы ведь соучастники. – То, что теперь меня будут разыскивать? – Ты хотел сказать – нас? – Простите, что прерываю, но вы не хотите продолжить беседу в другом месте? – осторожно спрашивает Хэнк. Друг Маккой совершенно не разбирается в людях, но на этот раз он прав. Сны даются нам для того, чтобы было не так скучно жить на свете – так считают одни. Сны – это проекция наших дневных переживаний – скажут другие. Сны – это то, чем занимается мозг, когда тело спит – скажут третьи. Сны Чарльза, наверное, нужны были для того, чтобы создать новое будущее. В этом будущем они неразделимы как две стороны одной монеты. Один всегда видит то, чего не замечает другой. Черное и белое окончательно смешалось, но Чарльзу впервые в жизни на это наплевать. В их первый раз Эрик медлит, панически боясь причинить боль. Руки, которые с пугающей легкостью могут превратить тонны металла в оружие, застывают как вкопанные при каждом вздохе, всхлипе и стоне Чарльза. Это даже не ласка, а абсурдная и неловкая нежность, которой от Леншерра ждешь меньше всего. Любого другого Чарльз бы подбодрил, подстегнул хлестким словом, но только не Эрика. Все будет: и страсть, и похоть, и сила – в свое время. Ведь, если верить Логану, а почему бы и не верить, у них для этого все пятьдесят лет. Кстати, про Логана первым вспоминает именно Эрик, и достает его из воды тоже он, хоть Чарльз и стоит рядом, на всякий случай. Хоулетт зол как черт, и требуются совместные усилия Чарльза и Хэнка, чтобы убедить его не убивать Леншерра. Что бы там ни говорил Логан про будущее, подружатся они еще очень и очень нескоро. Догадавшись, что Чарльз не растает и не развалится под ним, Эрик срывается на размашистые, уверенные движения. И не поверишь даже, что у него, в отличие от Чарльза, никогда не было других. Да и разве у самого Чарльза – были? Нет, никогда. Так полно и глубоко, так правильно и так сильно – никогда. – Знаешь, что было сложнее всего? – тихо говорит Чарльз. – Нет. Что? – Признаться Рейвен, конечно. Она считает, что тебе нельзя верить. – А что думаешь ты сам? – Тебе еще многому предстоит научиться, друг мой. – Допустим. И ты всерьез считаешь, что твои методы со мной сработают? – Если ты захочешь уйти, я найду способ тебя удержать. – А если ты сам захочешь уйти? – Не захочу. – Правильно. И знаешь, почему? Потому что я больше никогда не отпущу тебя. И не отпускает.