так не бывает

слова одиннадцать эхом звенят в голове, пока майк несётся на своём велосипеде по дороге, ведущей к новому дому байерсов.

она не просила уилла рисовать ту картину.

майк в момент понимает: всё это было о нём, об уилле. всё это было его.

уилл влюблён в него.

он бросает велосипед на газон, едва успев свернуть с дороги. честно говоря, его мало заботит, где его оставить. всё, что сейчас имеет значение — увидеть уилла как можно скорее. сердце майка бьётся лихорадочно, работает буквально на износ. дыхание перехватывает, и он запинается о каждую ступеньку на крыльце. ему кажется, проходит целая вечность между тем, как он нажал на кнопку звонка, и тем, как по ту сторону наконец щёлкнул отпираемый руками уилла замочный механизм. стоит двери распахнуться, майк выпаливает, всё ещё борясь с неровным дыханием после этой бешеной гонки на велосипеде с самим собой: — я знаю, что оди не просила тебя рисовать картину. выражение лица уилла меняется молниеносно; быстрее чем за секунду. оно искажается так, будто майк только что ударил его в грудь. уиллу почти удаётся захлопнуть дверь перед его носом, но майк перехватывает её рукой, удерживает. откуда у него взялось столько силы? в тот момент, когда он всё же переступает через порог, уилл срывается с места, порывисто дёргает с вешалки первую попавшуюся куртку и разворачивается, стремясь скрыться в глубине дома. майк понимает: он попытается уйти через дверь, ведущую на задний двор. очевидно, уилл не хочет говорить с майком об этом. очевидно, майк не может позволить себе отпустить его. ему удаётся схватить уилла за запястье прежде, чем он успеет сбежать. его голова идёт кругом, когда уилл произносит потухшим, почти не надломившимся голосом — настолько болезненно это звучит, — так и не повернувшись к нему лицом: — ты не должен был узнать. майк отчётливо осознаёт, уилл не имеет ввиду картину. уилл имеет ввиду свои чувства. — ты не думаешь, что нам стоит поговорить об этом? — сухо, с придыханием спрашивает он на это. его голова всё ещё кружится, а лёгкие обдаёт болезненным, не отошедшим после поездки жаром. его пальцы по-прежнему кольцом обхватывают запястье уилла. потому что, майк уверен, если отпустит — уилла ему уже не догнать никогда. — майк, пусти меня, — уилл звучит сломлено, разбито. он предпринимает отчаянную попытку высвободить свою руку из хватки майка, но у него не получается — майк держит крепко. он ощущает участившийся пульс уилла — прямо под его кожей — подушечками пальцев. — я никуда тебя не пущу, пока ты меня не выслушаешь, — майк говорит настойчиво, непреклонно. он не может позволить всему кончиться вот так. несколько долгих, нестерпимо долгих секунд уилл стоит неподвижно, упрямо. он мнёт в пальцах ткань куртки, которую всё ещё держал в руке. он раскрывает ладонь, и она падает на пол. уилл разворачивается к майку лицом нехотя. закатывает глаза. майк видит, в них стоят слёзы. он переводит взгляд куда-то майку за спину, с силой сжимает челюсти и смотрит ему в глаза. майка пронзает насквозь. будто в его сердце стреляли в упор. — говори. — я люблю тебя,— он не находит, что ещё должен сказать. значение имеет только это. ему кажется, уилл сейчас рассмеётся. или заплачет. — нет, не любишь, — констатирует с горькой усмешкой уилл, снова отводя глаза. куда угодно, лишь бы на майка не смотреть, — так не бывает, — прибавляет он шёпотом. — как 'так'? — спрашивает майк. тихо. наивно. потеряно. разумеется, он не рассчитывал, что его признание сделает всё легче. он не предполагал, что от него всё станет настолько сложнее. — вот так, — снова шёпотом, неопределённо пожимая плечами, превозмогая отчаянный порыв расплакаться, — счастливо. взаимно. — почему? — шепчет майк. кажется, боль уилла ломает и его тоже. — потому что ты себе вообразить не можешь, сколько раз я представлял, как ты говоришь мне это, — почти спокойно произносит уилл с отчаянием, буквально разъедающим его изнутри, смотрит майку в глаза и продолжает тише, но от этого не менее горько, — потому что это не может быть правдой. не теперь. не после всего. уилл отворачивается, снова дёргает руку. и ему бы удалось вырваться, если бы майк не ухватился за запястье другой руки. уилл вскидывает голову. в его потухших глазах тлеет пепел любви измученной, задушенной. любви, какая бывает раз в жизни. майк практически физически чувствует его боль. понимает, почему уилл рвался подобно пойманной птице: каждая проведённая рядом с майком секунда оставляла на его сердце новую кровоточащую рану. майк держит его крепко. знает — он не причинит ему боли. больше нет. — пожалуйста, послушай, — просит он. так, будто не он удерживал уилла прямо сейчас. так, будто не на его стороне было превосходство в силе. он никогда не был сильнее уилла. но в этот момент держать его — было тем, на чём сосредоточилось всё его естество, — это правда. позволь мне сказать… — ты любишь её, майк, — перебивает его уилл. холодно. категорично. он переходит на сдавленный, совершенно севший шёпот, — ты очнулся, начал жить, когда встретил её. ты — ты — сказал это. —да я перестал жить в тот день! — протестует майк настолько же горько, настолько же разбито, — перестал, потому что ты пропал. господи, уилл, мне было двенадцать, — майк произносит это на грани отчаяния. так, будто на него в одночасье обрушилось всё, по чему он скорбел последние годы, — понимаешь? — он понижает голос, заглядывает в глаза уилла в попытке найти в них отклик, — весь мир твердил, что я должен быть влюблён в девушку, а не в лучшего друга. и мне… мне стыдно. — стыдно? — спрашивает уилл, болезненно морщится. выражение его лица иллюстрирует наглядно, что он интерпретировал слова майка совершенно иначе. — да. стыдно, — повторяет майк, коротко кивнув, — ты не представляешь, насколько. потому что я так ранил и тебя, и её. моих самых дорогих людей. я никогда не должен был заставлять её верить в то, что влюблён в неё. я никогда не должен был заставлять себя верить в это. потому что всё это время я любил тебя. ты всегда был честным. а я, я — чёртов трус. и да, — майк снова кивает, смотрит в отстранённые, будто невидящие глаза уилла и повторяет, — мне стыдно. я не стою ни тебя, ни её, ни твоей любви. но я благодарен за неё. благодарен, потому что без тебя, без твоей любви, меня просто не существует. благодарен, потому что я люблю тебя. — перестань, — уилл мотает головой из стороны в сторону, жмурится в последнем стремлении остановить всё это. он не просит — умоляет майка замолчать, — перестань! хватит! хватит делать это только для того, чтобы я не чувствовал себя плохо! хватит делать это для меня! уилл кричит. майк помнил только один раз, когда уилл кричал так же. он бы назвал тот день худшим в своей жизни, если бы не тот день. — это прозвучит как ещё больший эгоизм, чем всё, что я делал до этого, но я делаю это не для тебя. не только для тебя. я делаю это для себя. делаю это для нас, — майк почти ласково тянет уилла к себе; изо всех сил старается сохранить голос ровным, не закричать на него, когда ему и без того невыносимо, пытаясь прорваться сквозь его оборону из неверия, отрицания, колкости. криками майку до него не достучаться. это он понимает прекрасно, каким бы кретином сейчас себя не считал. — хватит меня жалеть! — уилл теряет контроль над собой полностью, его боль — вся, без остатка — рвётся наружу, и он уже ничего не может с этим сделать, — всю мою жизнь все только и делают, что жалеют меня! хватит! — он снова рвётся из хватки майка, и его ладони наконец соскальзывают с его дрожащих рук. но только затем, чтобы обнять. не с целью удержать; затем, чтобы привлечь его к себе, успокоить. уилл на это упирается руками ему в плечи, пытается его от себя оттолкнуть и продолжает загнанно, пылко, — знаешь, что сказала одиннадцать, когда всё поняла? она сказала, что если бы знала, что ваши отношения причиняют мне боль, она бы никогда не стала с тобой встречаться! она же любила тебя! но я, мои чувства отняли бы это у неё! уилл не выдерживает — в бессилии бьёт сжатыми в кулаки ладонями по груди майка. майк продолжает стоять на своём статично, несгибаемо. стоять твёрдо во всех смыслах. как если бы его ноги вросли в пол. — она не любила. мы были детьми, мы запутались. — она слово дала, что не скажет тебе! — кричит безнадёжно, уязвимо уилл и снова ударяет майка в грудь. на этот раз куда слабее. руки его дрожат всё больше. — она всегда держала слово. но сейчас поняла, что то, чтобы я узнал, важнее. и она была права, уилл. майк говорит вкрадчиво, несправедливо нежно, бережно проводит руками по бокам уилла. снизу вверх. пальцами считает его рёбра. кожа под его руками горячая даже через футболку. майку хочется забраться под неё; разломить собственную грудную клетку, раскрыть её, чтобы уилл почувствовал — увидел, — как бьётся его сердце. ради него одного. и ему кажется, что до этого совсем недалеко. уилл настолько близко, что он не просто слышит, ощущает его дыхание на своей коже; он чувствует его дыхание прямо внутри его груди. его сердцебиение отдаётся ударам сердца уилла. майк видит, как уилл ломается в его руках. рассыпается на части. дышит заполошно, взахлёб. майк понимает, что это слишком. для него слишком. для уилла слишком. но он не отстраняется. по-прежнему держит уилла близко. так близко, насколько это возможно. колени уилла упираются в его колени, их бёдра и животы соприкасаются теснее, чем можно было считать допустимым, и тепло уилла перетекает от него к майку. майк не вполне отдаёт отчёт тому, что он делает. он просто делает это. он осознаёт, что целует уилла только в тот момент, когда ощущает его вздох своими губами. майк знает, что поступает чертовски плохо, если не сказать по-скотски, целуя уилла, не спросив на то его разрешения. уилл на поцелуй не отвечает, но губы размыкает. позволяет майку целовать себя. он больше не пытается оттолкнуть его; судорожно стискивает пальцы на его плечах. он всхлипывает. он начинает плакать. он плачет, пока майк целует его. майку хочется влепить пощёчину самому себе за то, что уилл снова плачет из-за него. за то, что все последние годы уилл плачет только из-за него. за то, сколько боли он ему причинил. майк не замечает, как сам начинает плакать. в какой-то момент уилл просто задыхается. из-за собственных слёз, из-за невозможности вздохнуть оттого, что майк продолжает целовать его, полностью игнорируя собственную потребность дышать. потому что целовать уилла — куда важнее, чем дышать. когда они перестают целоваться, майку кажется, что вселенная обрушивается. он отстраняется лишь насколько, чтобы иметь возможность вздохнуть; чтобы дать её уиллу. он по-прежнему держит его в своих руках, по-прежнему ощущает жар его кожи под ладонями. уилл заплаканный, его ресницы склеились от слёз. он избегает смотреть майку в глаза. а когда тот пытается коснуться его щеки, прячет лицо в изгибе его плеча. майк знает, он делает это не для того, чтобы быть к нему ближе, а потому, что не может на него смотреть; не хочет, чтобы майк видел, как он плачет. уилл плачет абсолютно обессиленно. содрогается в руках майка, полностью отпустив себя, свои чувства, свою боль. майк гладит руками его спину, зарывается пальцами в волосы на затылке, едва сдерживая столь же разрушительный порыв расплакаться снова. то, насколько уничтожено плакал уилл, рвёт его сердце на куски. он утыкается носом ему в висок. уилл вздрагивает от его касания. майк вдыхает его запах, просит вполголоса: — прости меня. прости меня, уилл. слышишь? прости, что я был придурком так долго. так долго… прости, что мне было так страшно признаться тебе, признаться себе, что теперь ты не веришь мне. что я должен сделать, чтобы ты поверил? я ведь правда люблю тебя. так люблю. господи, уилл, я так тебя люблю, — шёпотом оседает в его волосах. уилл отнимает голову от его плеча. поднимает на него взгляд усталых, покрасневших глаз. и смотрит на него так трепетно, что у майка подкашиваются ноги. уилл молча подаётся ему навстречу. майк не уверен, осознанно он это делает или нет, но ему ничего не остаётся, кроме как прижаться ртом к его приоткрытым губам, ответить на его молчаливую просьбу. майк думает, у губ уилла вкус любви. уилл сам — любовь. он всё ещё плачет. всхлипывает снова. и его всхлип перерастает в сдавленный, почти сладкий стон, когда язык майка оказывается у него во рту. майк ловит губами каждый его прерывистый вздох, каждый срывающийся всхлип. какое это было счастье — целоваться с ним. какое бы это было счастье, будь всё иначе. руки уилла расслабляются. он выпускает из пальцев ткань рубашки майка, обвивает ими его шею. и наконец целует его сам. отчётливо, явственно. горячо. их языки соприкасаются, и из груди майка вышибает вздох. всё время, что они целуются, уилл держит рот открытым, и майк тонет в этой доверчивости, в безбрежной дозволенности. когда майк отстраняется — лишь на секунду, чтобы вдохнуть, — уилл несдержанно хватает его губы своими. и плачет, плачет, плачет. его щёки мокрые, а его слёзы текли и по лицу майка тоже — настолько близко они были. они теряются в бесчисленных, бесконечных поцелуях, каждый из которых, не успев закончиться — или начаться, — перетекает в следующий. руки уилла ложатся майку на плечи и так и застывают на них — в полуобъятии. майк придерживал уилла за талию, не позволял их телам отступить друг от друга ни на шаг. его руки тёплые. нежные. их поцелуи со временем перестают быть требовательными, нестерпимыми; мокрыми. постепенно они сходят к поверхностным, едва ощутимым касаниям губами. уилл больше не избегал взгляда майка. они смотрели друг другу в глаза, дышали прерывисто. ощущали каждый вздох друг друга на губах, а расстояние между их носами не составляло и дюйма. по щекам уилла всё ещё катились слёзы. майк берёт его лицо в ладони, стирает их пальцами. — уилл, — зовёт майк, стремясь привлечь его внимание, которое сейчас и без того полностью принадлежит ему. смотрит любовно тёмными глазами в глаза уилла, — я люблю тебя. так бывает. ты мне веришь? уилл читает в его взгляде неподдельную, затапливающую сердце искренность. он прижимается ближе. позволяет их лбам соприкоснуться. уиллу хочется верить в то, что так бывает.

25 — 30 октября 2024