Крепление ремнями

      При малейшем движении мимическими морщинами становится невыносимо больно. Сосуды лопнули, залив всю левую глазницу кровью: можно считать журналист временно ослеп на один глаз. Оставшиеся прелести прекрасного лица Егора Линча нет смысла описывать, ведь и так понятно, что состояние в перемешку с внешним видом у него не из лучших. Да уж, он даже и подумать не мог, что открытая рана в груди, вызванная мистическим существом в виде снеговика, способна принести меньше боли, чем какое-то избиение. И дело даже не в физической составляющей, вовсе нет. Он просто не мог морально привыкнуть. Из рассказов очевидцев, блогеров, бывших пациентов мест, подобно этому, всегда можно было составить картины ужасов, что происходят в стенах психбольниц. Однако, мимо ушей всегда проходили фразы, где говорилось, что пациентов пичкают всякими таблетками, из за которых восприятие реального мира искажается до неузнаваемости.       Эти психотропные вещества убивали нервную систему изнутри. Они пожирали и без того искалеченный психологическими травмами разум журналиста, который хотел найти в больнице хотя-бы малейший покой, а не каждодневные непрекращающиеся муки. Пять дней препараты активно воздействовали на мозг, естественно, состояние резко пойдёт на спад. Если быть точнее, станет апатичнее, нечеловечнее. Вспоминается диалог с самосознанием, которое приняло живое обличие, что на самом деле простое последствие применения. Простое, но отвратительное. Сразу вспоминается сюжет одного интересного фильма, но речь не об этом. Мысли постепенно превращаются в нескончаемый поток бесполезной родниковой воды, в которую вводят неизвестный вирус, способный на веки вечные искоренить её чистый вид и вкус. И даже если удастся очистить её от грязи, эта гадость всё равно останется, рано или поздно проявит себя.       Так же и с препаратами, наркотиками, алкоголем, курением. Любая зависимость влияет на жизнь человека, отравляет, разрушает её. Если с тремя последними можно справиться с посторонней помощью, то с первым, оказавшись ты вдруг в психбольнице, увы, тебе не поможет никто. Потому что в этом нет никакого смысла. Санитарам и охранникам весело от бреда сумасшедших, они презирают и ненавидят грязных убийц, делают для себя бестолковые шоу, чтобы потешать эго. Ведь интереснее же смотреть как до полусмерти избивают того, из за кого начальство сделало тебе выговор. Весело. До трясучки.       Белые стены одиночной камеры давят со всех сторон, душат каждую чёртову конечность, не позволяя крови поступать в нужную зону, чтобы тело продолжало нормально функционировать. Егор сидит на кровати, поджав ноги к себе, с опаской прячась от людей в кучи мусора из своих оставшихся адекватных мыслей. В голове сразу предстают образы самых родных людей: сестры, племянника и лучшего друга. Он предал их, подставил. Лукас всегда думал, что его дядя — настоящий отважный журналист, любящий и ценящий свою семью, пример для подражания. Но на деле Линч просто.... Ничтожество, разрушившее, прежде всего, свою жалкую никчёмную жизнь. Он никогда не хотел быть в роли Бога и решать должен умереть тот или иной человек. Никогда. Все убийства, совершенные им, были в качестве самообороны. По крайней мере так старался утешать он сам себя.       Возникает вопрос: был ли Егор Линч хоть когда-нибудь адекватным? Конечно, во множествах своих приключений, он находил правильный ответ к раскрытию тайны, приводящий к минимальному количеству жертв, даже там, где это было попросту невозможно. Но недавний случай вовсе не соответствует принципам журналиста. Это намеренное убийство, что совершенно непозволительно! Ох, какое же громкое судебное дело подняли по этому поводу. Сколько документов, адвокатов, криков, различных эмоций, камер, обсуждений... И всё привело к психбольнице. Не так Егор рассчитывал подняться в карьере, а также спасти весь мир. Идиот до мозга костей, не подобрать иных слов.       Будни стали максимально серыми. Если раньше, ещё до последнего путешествия в портале, они были скрашены поиском информации о новых захватывающих делах и ночевками лучшего друга, то сейчас такую роскошь, увы, себе Егор Линч позволить не мог. Из друзей у него разве что осталось отражение в зеркале и сумасшедший фанат, который, на самом деле, уже и не фанат его вовсе. В ином случае можно было использовать его в своих целях, но, судя по всему, это место помогло Элайдже найти мозги.       — Уже задумался о том, как можно использовать людей в своих целях? Наш справедливый, правильный Егор Линч! — мерзкий смех пронёсся по комнате, заставив упомянутого поднять взгляд. Всего-лишь галлюцинация. Воздействие неизвестного психотропного вещества на ослабший организм. Ты не должен слушать его. Не должен.— Игнорируешь своё же подсознание? Я конечно думал, что ты глупый, но не настолько, — злобная улыбка расплывается на лице двойника, который вплотную приблизился к журналисту. Ухо опаляет горячее дыхание. Очередная галлюцинация. Когда эффект уже спадёт?       На простыни красуются пятна разного цвета, происхождения которых Егор просто не хочет знать. Грёбанная тюрьма. Почему он должен находиться здесь? Он – не убийца. По-крайней мере журналист яро пытается себя в этом убедить, при этом не выжить окончательно из ума. Кажется, он начинает понимать насколько фильмы про будущее были правдивы. Лучше действительно провести время в прошлом, нежели там. Вечные терзания будут преследовать тебя до того самого момента, пока не доживёшь до точки невозврата. А дальше ты будешь видеть то, что уже наблюдал ранее и пытался предотвратить, но все попытки не обвенчались хотя бы малейшим успехом. Безнадёжно. Просто представить невозможно насколько чувство бесконечной вины пожирает Егора. Он должен гнить здесь, понимая, что где-то там распространяется зараза, способная уничтожить всё человечество, не оставив шанса на хорошую долгую жизнь. Помимо всего, на его слова никто не обращает внимания, ведь для всех его слова — бредни сошедшего с ума журналиста.       Несправедливо.       — Ты всё загубил, ты всё испортил, — назойливо продолжало нагнетать подсознание. Собственно, почему Егор никак не реагирует на грубые слова? Всё просто: он устал. Он находится в больнице совсем немного, но он полностью истощён, что морально, что физически. Сил отвечать на собственные загоны не осталось, теперь изо дня в день чувство вины неистово и по мелким кусочкам выгрызает ранку, словно помойная крыса, которая не ела, казалось бы, вечность. В этой ране большое количество мерзкого жидкого медленно вытекающего наружу гноя, заполоняющего всю боль неприятной покалывающей субстанцией.       На руках вдруг стали появляться следы от уколов, но журналист не мог вспомнить ни одной процедуры, где бы они использовались. В памяти всплывают моменты, как его грубо держат за щеки, запихивая двумя пальцами горькие невкусные таблетки. После этого сознание отключалось, наверное, в эти моменты ему кололи всякую дичь в организм, из-за чего ни ходить, ни говорить нормально нельзя в течение двух часов. Возможно, пару раз на улице к нему подходил Элайджа, но этого уже не вспомнить, как и нормальную жизнь до психбольницы. Представить невозможно то, как скучает по близким людям журналист. Если раньше он не мог видеться с племянником и сестрой месяцами, то сейчас он бы отдал всё, чтобы просто поговорить с ними. Увидеть жизнерадостные голубые глаза Лукаса, которые бы с не подлинным восхищением устремлялись на храброго и бесстрашного дядю — самого Егора Линча, или снова прижаться к любимой родной сестре, оберегая её от страшного и опасного мира. Никакие деньги не сравнятся с этими ощущениями. А может и вовсе... Не упрекать лучшего друга за то, что тот ест слишком много пиццы, крылышек, а радостно плюхнуться рядом с ним на диван, начав смотреть какую-то глупую популярную комедию, ухахатываться с не смешных сартирных шуток, паралельно набивая желудок вредной едой, от которой потом проявится гастрит. Или снова отпраздновать Новый год, всей большой семьёй, удивиться приходу злейшего врага, прогнать его к чертовой матери. Или... Перестать вспоминать прошлое, сконцентрироваться на настоящем и составить план как сбежать отсюда.       Неужели вдруг проскочила адекватная мысль? Давно их не наблюдалось в голове Егора Линча, особенно с тех пор, как он попал сюда. Скрепучие двери в палату вдруг неожиданно распахиваются, из-за чего Егор в страхе шарахнулся, отползая с кровати в правый дальний угол комнаты. В проёме красуется его уже знакомый охранник — ни фамилия, ни имя не приходит на ум, но эта жирная физиономия... Как же Егор её блять ненавидит.       — Вставай, новенький, засиделся ты в одиночной палате, — доноситься низкий хриплый мужской голос. — На выход, я сказал, на выход! — видимо, охраннику не понравилось, что его приказам не повинуются с первого раза, поэтому тон перешёл на более агрессивный. — Какого хрена ты ещё сидишь, встал быстро! — у кого-то явное плохое начало дня. Тяжелая рука хватает журналиста за плечо, заставляя подняться на ноги и пойди на выход. Егор только надеется, что этого конченного садиста начальство отругало как следует.       Тупая боль пронзает на секунду тело, когда журналист делает первый шаг из палаты. Прохлада просачивается сквозь тонкую ткань одежды, дрожью проходясь по всей коже. Старые стены коридора со столетними трещинами вызывают дискомфорт. Ещё бы, они совсем не похожи на деревянный тёплый дом, украшенный различными фотографиями семьи. Холод в этом месте — обыденное дело, а дома уют. Дома окружало знакомое одиночество, изредка разбавляющееся поездками. Дома... Дом... Уже не его. Юридически теперь он принадлежит Лили и... Черт, они же могут узнать про портал! Этого нельзя допустить! Почему журналист подумал об этом только сейчас, когда даже нет доступа к банальному средству связи?!       Внезапно мысли прерываются тем, что его останавливают перед дверью в новое место жительства на эту неделю, может месяц. Кто знает. Охранник возится с ключами, а Линч терпеливо ждёт момента, чтобы понять будет ли он в одиночку переносить свои страдания или у него будет сосед, ведь на вопросы его старый добрый неприятель молчал и говорил только, чтобы тот шёл вперёд. Железные крепления скрепят. Зелёные глаза наполняются не подлинным страхом.       — Нет... нет-нет-нет! В любую палату, но только не с ним! Только не так! — журналист готов был поклясться, что это стало бы последней каплей перед нервным срывом, если бы его состояние было хоть чуточку лучше нынешнего. Он прекрасно осознаёт, что может сделать с ним охранник за шаги назад, но всё происходит рефлекторно. А на той стороне, лёжа на кровати и закинув ногу на ногу, устроился уже знакомый Егору человек. Да чего уж томить, его яркие рыжие волосы сразу бросаются в глаза. Отдать бы всё, лишь бы там лежал тот же самый Эдгар Петрович или пианистка Грейс, но не он. Только не он.       — Куда собрался?! Живо в палату, ублюдок! — на удивление, стремление Линча оказалось сильнее желания охранника запихнуть вышеупомянутого в комнату. — Ты вынуждаешь меня или сам этого хочешь, я понять не могу, — рука потянулась к ремню, а та, в свою очередь достала тяжёлую дубинку. Размах. Удар. И вот журналист, скрючившись, валяется на кафельном полу, пытаясь сдержать подкатившую к горлу тошноту. Его буквально берут за шкирку, забрасывая в помещение. Гробовая тишина разбавляется сбившимся дыханием журналиста, пытающегося привести себя в более-менее нормальное состояние.       — Всё не бросаете попыток сопротивления, Мистер Линч? Примите своё положение, так вы делаете только хуже себе-       — Не давай мне своих советов... Я... Я сам решу, что лучше для меня. — вдруг сбивчиво перебивает Элайджу журналист.       — Очень грубо с вашей стороны, очень грубо... Я всего-лишь пытаюсь вам помочь. — он встаёт с кровати, подходя к тому, кого когда-то считал идеалом.       Мужчина выглядит... Всё таким же жутким и устрашающим, каким его впервые лицезрел журналист четыре года назад, но что-то явно поменялось. Элайджа... Больше не восхищается им, скорее он полностью разочарован, растоптан и унижен некогда обожаемым человеком. Егор Линч отобрал у него «заслуженную» свободу. Однако, Элайджа не раскаивается за убийства, ему плевать.       Последние три года он только и думал о том, когда же журналист получит по заслугам и окажется так же взаперти. Окажется униженным, растоптанным и несвободным ублюдком.       — Вы слишком агрессивно ведёте свою деятельность... В данном месте за это вас не похвалят, а попытаются... успокоить, — закинув руку журналиста к себе на плечо, своим томным низким голосом проговаривал Элайджа, паралельно поднимая слабое тело с ног. — Я ждал вас, долго ждал... — поймав на себе не понимающий взгляд Егора, тот продолжил, — Вы уничтожили мою жизнь, личность, свободу. Четыре года я проторчал в этом идиотском месте. Думаете, сможете так просто отделаться? Нет... Я надеялся испортить вам жизнь здесь, но вы справляетесь и без моей помощи, судя по вашему внешнему виду. Вы упали в моих глазах, но то, что вы создаёте, ваш контент — поистине уникально, очень жаль, что я не могу больше видеть ваши видео, они намного краше своего создателя. — усадив Линча на кровать, Элайджа и вовсе не собирался отпускать его.       — Ты... ты сумасшедший, уничтоживший свою жизнь самостоятельно. Тебя посадили за решётку, потому что ты опасен для общества и в этом только твоя вина, ничья больше... — некомфорт зашкаливал настолько, что Егора вновь начал окутывать страх, поглощающий остальные эмоции. Элайджа двинулся вперёд, прижимая своим весом журналиста к кровати и лишая каких-либо движений. Егор же инстинктивно дёрнул ногой, несильно ударив мужчину в живот. Однако, Элайджа не оценил данного поступка, и тяжёлый кулак оказывается там, где недавно побывала дубинка охранника. — Кха! — Егор готов был поспорить, что наружу через рот и остальные отверстия сейчас польются все внутренние органы, слившись в однородную кровавую субстанцию.       — Советую вам не кидаться просто так бессмысленными словами, Мистер Линч... Раз уж я ваш новый сожитель, давайте жить мирно и не провоцировать друг друга. Мы ведь в одной лодке, — оскал отразился на лице фанатика, демонстрируя тем самым доминантность в сложившихся условиях. Элайджа наконец-то слез с кровати, оставив Егора снова сдерживать позывы, дабы не испачкать и без того грязную рубашку.       Волна обиды вдруг захлестнула журналиста с головой. Отвернувшись от Элайджи, тот свернулся в позу эмбриона, обняв колени дрожащими руками. И ведь обида и вовсе не на сумасшедшего фанатика, охранника или работников психбольницы. В первую очередь — на себя. Он чувствует свою ничтожность в данном месте, что слезы сами начали скатываться по бледным холодным щекам, согревая их своим теплом. Он плачет беззвучно: не всхлипывая и не вытирая слез, ведь свои слабости предпочитает оставлять при себе. И всё равно, что Элайджа находится в паре метров он него и, скорее всего, прекрасно слышит и наслаждается страданиями журналиста. Егор Линч не должен отчаиваться, он должен бороться до конца в любой ситуации, но нынешняя... Полностью выбивает из прежней колеи.       Перевернувшись на спину, взору предстаёт обшарпанный, протекающий потолок, в какой-то мере он олицетворял Егора: трещины штукатурки — трещины в душе, а серая капля воды, упавшая где-то рядом с кроватью — сумасшествие, потихоньку проникающее в его разум. Почему всё кажется таким тусклым последние несколько месяцев? Полёты в будущее определённо сводят людей с ума. И как только Болтон мог оставаться таким спокойным в абсолютно каждой ситуации, в которую попадал? От упоминания дяди сердце кольнуло. Он увидел его впервые и сразу же потерял. Это была правда, Егор действительно только всё портит. Возможно, именно благодаря его пребыванию в психбольнице распространение фиолетовой земли закончится... Не хочется верить в данный вымысел. В отличие от него Болтон — храбрый, решительный и умный человек, который, путешествуя по различным отрезкам времени, набирался опыта, а не бесконечных нерешаемых проблем с психикой и всем миром в целом.       Наружу так и лезет истеричный смех от бессилья, вперемешку со слезами от покалывающей боли. Элайджа косо смотрит в сторону некогда пустовавшей кровати, осознавая, что Егор уже потихоньку ломается.       Лишь вопрос времени насколько быстро он сольётся в одну массу с остальными жителями этого сумасшедшего дома.

***

      Дни тянулись, словно резина. Процедуры всё больше и больше влияли на физическое и моральное состояние. С каждым пробуждением открывать глаза становилось труднее. Лишь старые книги из библиотеки спасали от скуки и поглощающей атмосферы всего ужаса. Да, Егор стремительно начал погружаться в литературу, правда маленькая библиотека не обладала какими-то сверх интересными книгами с захватывающим сюжетом. Страницы слипшиеся, в пятнах крови и других жидкостях, но Линч не жаловался. Права не имел.       Очередная прогулка на заднем дворе не выделялась на фоне остальных похождений Егора. Всë происходит однотипно: Линч выходит к забору, облокачивается на него, медленно отходя от процедур, начинает читать очередную историю. Слова в такие моменты кажутся пустыми, остаются только их формы, а содержание сомнительно. Буквы плывут и книга резко закрывается — отходняки. Взглянув на солнце, что ненадолго скрылось за облаком, журналист хватается за голову. Уж что-что, но головная боль здесь никогда не проходит. Остаётся только жмуриться от бессилья.       — Когда это уже закончится... — выдохнул тот, облокачивая голову на разбитые колени. Упал вчера с лестницы, когда настало время прогулки. В итоге просидел свободное время в медпункте, а лучше не стало. Двигать коленом невыносимо, благо какой-то препарат, из тех, что он тут получает, снижает боль. Только по этой причине Егор не остался наедине с фанатиком в этой блядской палате. Если выдаётся возможность уйти, журналист воспользуется ей по полной.       — О, всё только начинается, мистер Линч, — от неожиданности Егор чуть не подпрыгнул. Голос Элайджи — словно триггер.       — Чего ещё? Вчера не хватило что-ли? — недовольно потирая огромный синяк на щеке, огрызается Линч, вспоминая вчерашнюю перепалку. — Я не хочу разговаривать с тобой.       — Очень критично с вашей стороны. На самом деле я пришел вас предупредить. В конце месяца вас ожидает больше процедур, чем обычно. Именно по этой причине много людей здесь окончательно посходили с ума, а некоторые даже не выживают от такого количества препаратов. — Элайджа проговаривал каждое предложение с каким-то непонятным наслаждением, становясь всё ближе и ближе.       — Ты не запугаешь меня, — ответил Линч посматривая прямо в глаза фанатика. В то время Элайджа схватил журналиста за колени, раздвигая, и садясь между ними. — Что ты творишь, уб...?! — хотел было продолжить тот, но вдруг ощутил, что в живот упирается твёрдое нечто. Первым делом в голову полезли не совсем приличные мысли, но посмотрев вниз, Егор увидел пистолет. Такой-же был и у охраны, но откуда... Откуда он у Элайджи?       — Ну как вам ещё доказать, что ваши слова ничего не значат здесь... Мистер Линч... — не успел фанатик договорить, как в нижнюю челюсть прилетел кулак. Кажется, в прошлый раз рука была тяжелее.       — Прекрати уже так меня называть! Это раздражает! — выпалил журналист, стараясь вложить оставшиеся силы в один единственный удар.       Убрав пистолет под одежду, Элайджа вытер кровь, стекающую со рта, злостно уставившись на Егора. Последний понимал к чему всё ведёт: за три недели проживания с «любимым» фанатом, Линч не раз встревал в споры и даже драки с ним. Синяки попросту не успевали заживать, как появлялись новые. Других развлечений, кроме как разнимать двух неуравновешенных врагов, оказавшихся в одной клетке, у охранников попросту не было. Так и сейчас, естественно, Элайджа превосходил Егора в силе, поэтому повалить на землю и прижать слабое тело за шею к земле — не составило особого труда.       Какое же мерзкое чувство — хвататься за всё подряд, в мясо царапая собственные ногти, бить своего душителя по руке, при этом пытаясь не потерять контакт с окружающим миром, хрипеть непонятные просьбы, мольбы, наблюдая как тот наслаждается страданиями, попутно нанося ещё парочку ударов по твоему смазливому лицу, и в последний момент, прямо перед отключкой, наблюдать как его, совершенно невменяемого, смеющегося и с животной ненавистью смотрящего на тебя, оттаскивают в сторону, где вкалывают успокоительное. Тогда то и наступает долгожданная тьма.

***

      Элайджа оказался прав в своих сказанных ранее словах. Процедуры, словно изощрённая пытка, становились все чаще и мучительнее, а состояние Егора ухудшалось, словно свеча, догорающая в ночи. Даже несколько шагов до санузла, чтобы справить банальную нужду, превращались в невыносимую пытку, что уж говорить о посещении столовой. Ароматы еды, когда-то манившие его, теперь вызывали лишь тошноту и отвращение.       Егор перестал нормально питаться, отчего силы окончательно покинули и без того измученное и ослабленное тело. Любая попытка что-либо съесть заканчивалась одинаково: через несколько минут все, что он с таким трудом проглотил, оказывалось в больничном тазу. Егор медленно, но верно угасал, словно цветок, лишенный солнца и воды. Отчаяние с каждым днем окутывало его все плотнее, лишая воли к борьбе и надежды на спасение.       — Смотрю, вы совсем раскисли, мистер Линч. Уже сдаётесь? — решает позлорадствовать сосед, в очередной раз наблюдая, как Егора чуть-ли не выворачивает наружу. — Знаете-ли, за вами очень забавно наблюдать. — губы скривляются в улыбку, которая только больше выводит журналиста из себя.       — Забавно? Да пошёл ты... — почувствовав себя получше, огрызнулся Линч. Поднявшись с колен, журналист оперся рукой о стену, злостно уставившись на Элайджу.       Внезапно Егор осознал, что ненавидит этого человека, как никого прежде. Парадоксально, но именно эта ненависть, обжигающая и всепоглощающая, удерживала его на краю безумия. Ему следовало быть благодарным своему фанату, ведь именно он служил якорем в бушующем море отчаяния. Тем временем Элайджа, погруженный в свои мысли, сидел за письменным столом, вновь и вновь покрывая листки бумаги бессмысленными каракулями. Ответы на письма своим фанатам Егор действительно считал бессмысленными. Кто бы мог подумать, что у безжалостного убийцы могут быть поклонники, что кто-то будет боготворить человека, чьи руки обагрены кровью. Окинув взглядом комнату, Егор заметил пистолет, безмятежно покоившийся на столе рядом с Элайджей. В голове мгновенно созрел план, словно вспышка молнии в ночи. Это было сродни тем сложным операциям с Джоном, когда они вместе придумывали нечто невообразимое, способное спасти жизни.       — «Он уверен, что я слишком слаб из-за этих препаратов, чтобы что-то предпринять. Неужели он настолько глуп, что оставляет оружие прямо у меня перед носом... За кого он меня принимает, за полного идиота?» — этот просчет Элайджи мог бы стать его единственным шансом на спасение. В едином порыве Егор бросился к столу, выхватил пистолет и направил его на Элайджу. Тот, до этого спокойно сидевший и чертивший каракули, даже не вздрогнул, лишь замер, оторвав взгляд от бумаги. Встретившись с ним глазами, Егор ощутил леденящий душу озноб. Взгляд Элайджи был твердым, нечеловеческим, пугающим до глубины души. Крепко сжав пистолет, Егор прицелился, ожидая хоть какой-то реакции, но Элайджа просто встал, что заставило его сорваться на крик.       — Стой! Оставайся на месте, или я выстрелю! — в его голосе звучала истерика, но в то же время и твердая решимость. Впервые за долгое время Егор ощутил подобие безопасности, хоть и мимолетное. Это чувство успокаивало его дрожащие нервы.       — Зря вы это затеяли, мистер Линч. Я же вас не трогал последние дни, проявлял… Снисхождение, можно сказать. А вы, вместо благодарности, так некрасиво… Обижаете, — произнес Элайджа, и зловещая улыбка, словно тень, скользнула по его губам, обнажая хищный оскал. — Вы до сих пор считаете меня полным идиотом? После всего, что я вам показал, после всего, что я вам рассказал? Позвольте напомнить, мистер Линч: вы здесь никто. Никто не слышит ваших криков, никто не видит ваших слез. Никто не спешит на помощь. Не прилетит ваш воображаемый ангел-хранитель, не появится из ниоткуда ваш отважный лучший друг, Джон, и не вытащит вас из этого ада. Это реальность, жестокая и безжалостная, и вам, наконец, предстоит познать её во всей её мерзкой, отвратительной красе, — с этими словами, пропитанными ядом презрения и триумфа, Элайджа стремительно шагнул вперед. Инстинктивно, в приступе животного страха, Егор, не раздумывая, нажал на курок.       И в этот момент все вокруг словно погрузилось в звенящую, тягучую тишину. Время, казалось, остановилось, застыло в ожидании неизбежного. Дыхание замерло в сдавленной груди, сердце забилось, словно обезумевшая птица, пытающаяся вырваться из тесной клетки ребер. Мышцы сковало ледяным оцепенением, а в голове пронеслась вся его жизнь, словно в ускоренной перемотке. Но заветного, оглушительного хлопка, разрывающего тишину, так и не последовало. Только давящая, зловещая тишина. Пистолет оказался предательски пуст. В магазине не было ни единой, спасительной пули. Теперь идиотом, жалким и беспомощным, казался Егор, а не Элайджа. Как он мог быть настолько наивен, настолько отчаян и ослеплен страхом, чтобы не понять очевидного? Разве Элайджа, хладнокровный и расчетливый убийца, оставил бы заряженный пистолет прямо перед его глазами? Ты полный идиот, Линч! Полный, чертов идиот!       С усмешкой, словно играючи, Элайджа мощным ударом выбил оружие из ослабевших, дрожащих рук журналиста. Егор не успел даже среагировать, как его грубо толкнули, и он, потеряв равновесие, рухнул на пол, лицом вниз. Элайджа, словно хищник, набросился на свою жертву, мгновенно повалив его на живот и с силой скрутив руки за спиной. Егор закричал, протестуя против неминуемой расправы, но Элайджа тут же оборвал его крик, нанеся сокрушительный удар в челюсть. Боль ослепила, разум помутился, а отчаяние захлестнуло с головой, топя остатки надежды в бездонной пучине страха.       Кровь горячим потоком хлынула из носа, заливая лицо и грудь. Егор судорожно пытался сфокусировать расплывающийся взгляд и осознать, в какую чудовищную ситуацию он сам себя загнал. Голова раскалывалась на части, словно от удара молотом, но сквозь пелену боли он отчетливо ощутил, как заворачивают рукава его рубашки, лишая последних жалких попыток скрыть то, что стало его проклятием.       Элайджа победно улыбался, наслаждаясь зрелищем отвратительного состояния рук Линча: они украшены гематомами, покрыты многочисленными следами от уколов, представляя собой жалкое зрелище, свидетельство разрушенной жизни. На них практически не осталось живого места. «Отлично», — пронеслось в голове Элайджи. В следующее мгновение Егор оказался грубо перевернут на спину. Сквозь мутную пелену боли он размыто увидел, как Элайджа с животной яростью в глазах, полных презрения и триумфа, смотрит на него сверху вниз.       — Всё-таки препараты делают своё дело, — прошипел Элайджа, его голос сочился ядом. — Ваше мышление изменилось, деградировало, можно сказать. Вы стали слабее, глупее и уязвимее, — и затем, подняв ногу, фанат с садистским удовольствием резко обрушил ее на запястье лежащего, вкладывая в этот удар всю свою ненависть и презрение. Кости хрустнули под тяжестью веса, и крик, полный невыносимой боли и унижения, вырвался из груди Егора, разрезая тишину комнаты.       Крик был слишком громким, пронзительным, режущим слух. На вопли агонии могли сбежаться охранники, разрушив тщательно продуманный план. Черт бы побрал этого громкого журналиста! Нужно было заткнуть его, любой ценой. Молниеносным движением Элайджа схватил валявшийся рядом пистолет, грубо передёрнул затвор, досылая патрон в патронник, и, не скрывая садистского удовольствия, с остервенением впихнул дуло в полуоткрытый рот Егора. Журналист же, еще не до конца оправившийся от адской боли в сломанном запястье, судорожно хватал ртом воздух, тяжело дышал и беспомощно таращил глаза на Элайджу, в которых плескался животный ужас. Как же прекрасно, как же восхитительно было наблюдать за этим униженным, жалким выражением лица! Элайджа с остервенением вбивал ствол пистолета все глубже и глубже, пока журналист не начал задыхаться, захлебываясь в собственной слюне и крови. Горло сводила тошнота, а разум застилала пелена первобытного страха.       — Заткнись уже! Хватит этих бессмысленных воплей! Если нас услышат, клянусь, я прострелю твою гнилую башку, ублюдок. И ты даже не успеешь моргнуть, — прорычал Элайджа, с ненавистью глядя в расширенные от ужаса глаза Егора. С силой оттолкнув его голову, он снова перевернул измученное тело на живот.       Егор больше ничего не понимал. Все чувства, ощущения, воспоминания смешались в единую, невыносимую массу, страшную, хлюпающую, тошнотворную. Ему было невыносимо больно, до тошноты, до потери сознания. Боль пронзала насквозь, выжигая остатки человечности и превращая его в безвольную, дрожащую марионетку в руках безумного кукловода. Он был сломлен, раздавлен, унижен. Он был ничем. Сквозь оглушающий писк в ушах, сквозь нарастающую волну тошноты и головокружения, Егор с трудом улавливал приглушенные звуки: шорох ткани, лязг бляшки, щелчок застежки. Через мутную пелену боли и страха он увидел, как Элайджа склонился над ним, сжимая в руках кожаный ремень. Секунда, и его руки были грубо затянуты в тиски из жесткой кожи.       Крепление ремнями— простое, но эффективное орудие пытки, впивалось в плоть, лишая свободы и усиливая чувство беспомощности. Особенно мучительным было давление на изуродованное запястье: крепление ремнями сдавливало сломанные кости, разрывало повреждённые ткани, заставляя Егора снова содрогаться от адской боли и бессильного гнева. Каждый вздох, каждое движение отзывалось острой, режущей болью, напоминая о его полном бессилии перед лицом безумия Элайджи. Крепление ремнями не просто лишало его возможности сопротивляться, оно уничтожало его волю.       — Прочувствуйте мою ненависть в полной мере, Мистер Линч, — прошипел Элайджа, и это формальное обращение, словно триггер, взорвало остатки самообладания Егора. От одного лишь слова «Мистер» все внутри Линча вспыхнуло яростным гневом, смешанным с отвращением и бессилием.       С грубой силой Элайджа схватил журналиста за волосы, оттягивая голову назад и рывком поднимая того на ноги. Ослабленные конечности отказывались держать вес измученного тела, и Егор, словно подкошенный, рухнул на колени. Но Элайджа не дал ему упасть, лишь с презрительной усмешкой вскинул его обратно, словно марионетку на ниточках. Фанатик вплотную прижался к Егору сзади, удерживая его тело у шершавой, исписанной стены. Движения Элайджи были небрежными и грубыми, он нарочно задел и без того истерзанное запястье, вызывая новую, острую волну боли, которая пронзила все тело, выбивая остатки воздуха из легких.       Свободной рукой тот все еще вжимал лицо Егора в стену, так, что кожа царапалась о неровную поверхность. Элайджа мерзко ухмыльнулся и запустил вторую руку вниз, ловко хватая резинку больничных штанов журналиста и с отвратительным удовольствием спуская их вниз. Холодный воздух коснулся обнаженной кожи, и Егор мгновенно понял, что произойдет дальше. Инстинктивно он попытался отбиться, вырваться из стальной хватки, но все было тщетно. Каждое его движение лишь усиливало боль в запястье и провоцировало Элайджу на новые издевательства. С презрительным смехом, фанатик нанес несильный удар головой Егора о стену, лишая последней возможности сопротивляться, продолжая воплощать свои грязные, извращенные фантазии в жизнь.       Свободные от ткани брюки упали к лодыжкам, и Элайджа, не давая жертве опомниться, швырнул его на койку, нависнув сверху. Подбирая с грязного пола пистолет, он положил его тут же, рядом, словно зловещее украшение. Журналист, распростёртый под ним, представлял собой жалкое зрелище – искажённая пародия на поп-звезду из третьесортного порнофильма. Отвратительно. Кровь запеклась на лице, смятые штаны и трусы являли взору зрелище, от которого передёргивало. Но Элайджа был доволен. Зверское возбуждение захлестнуло его, словно грязная волна. Инстинктивно снимая уже брюки с себя, он наклонился к жертве, чтобы прошептать:       – Я не намерен церемониться, – прозвучало, как змеиное шипение, знаменуя начало кошмара. Время сжалось в тугой узел, и вот уже в руке Элайджи возникла смазка – липкая, подозрительно пахнущая субстанция, чье присутствие в стенах психушки казалось злой шуткой мироздания. Вопрос "откуда?" застыл в воздухе, так и не будучи высказанным.       Стремительным, грубым движением Элайджа вонзил пальцы. Крик, вырвавшийся из горла Егора, был резким, отчаянным, но резко оборвался. Холодная сталь пистолета безжалостно заткнула зияющую пасть, заставляя давиться слюной и страхом. Металл стукнулся о зубы, отзываясь болезненным эхом в голове. Мерзкий привкус страха и железа на языке. Отвращение и бессильная ярость сплелись в тошнотворный узел, сдавливающий горло, не давая дышать.       В тишине палаты, нарушаемой лишь сдавленными стонами, Линч силился отвлечься от пульсирующей боли сломанного запястья. Каждое движение отдавалось острой судорогой, но он старался, из последних сил, подстроиться под ритм чужой жестокости. В пальцах Элайджи, грубо вторгавшихся в его плоть, не было ни капли сочувствия, лишь холодная, методичная настойчивость.       Егор, словно загнанный зверь, искал хоть малейшее облегчение в этом кошмаре, пытаясь приспособиться к боли, сделать ее терпимой. Но фанатик, словно почувствовав эту отчаянную попытку, пресытился достигнутым. В его глазах вспыхнул зловещий огонек предвкушения, обещающий нечто большее, нечто, от чего кровь стыла в жилах. Привыкание Линча было для него сигналом к переходу на новый, еще более изощренный уровень мучений. Тишина наполнилась напряжением, предвещая зловещую интригу.       Следующие минуты превратились в размытый кошмар: резкие толчки, вырывающиеся из груди хриплые стоны, мерзкие шлепки, разрывающие плоть. Боль, ослепляющая, всепоглощающая, смешала чувства в невразумительную кашу, лишая рассудка, топя в пучине отчаяния.       Журналист потерял связь с реальностью, счёт времени исчез, способность чувствовать что-либо, кроме нестерпимой боли, а затем – и сознание. Он был безмерно благодарен судьбе за краткую передышку, за милосердное забвение, позволившее мукам отступить на время. Он знал, что это лишь затишье перед бурей. Завтрашнее утро неизбежно, и оно снова откроет его глаза навстречу Элайдже. Но тот, может, даже не прикоснётся к нему. Просто будет сидеть за столом, непринуждённо листая страницы книги, пока Линч умирает от тихой агонии. И что ж... это его устраивало. Его единственной, мучительной мечтой стало лишь одно: чтобы его оставили в покое. Навсегда. Чтобы никто и никогда больше не касался его души и тела.

***

      Следующим утром палату наполнила тягостная тишина. Санитары, с лицами, окаменевшими от привычного ужаса, бережно, но без лишних сантиментов, вынесли измученное тело, накрытое простынёй. Грязная, в пятнах крови рубашка, спутанные волосы, измятые брюки – всё на этом человеке, когда-то полном надежд и амбиций, казалось отвратительным, словно он сам стал олицетворением мерзости этого мира. Бледное, почти прозрачное лицо, словно выбеленное страданиями, освещали лишь холодные, безжалостные лампы больничного коридора.

      Безмятежность, застывшая на нём, была обманчива и горька.

      — Остановка сердца, вызванная болевым шоком, — тихо произнёс врач в белом, идеально выглаженном халате, словно констатируя обыденный факт, не достойный особого внимания. В его голосе не было ни капли сочувствия.       Жизнь, так и не успевшая по-настоящему начаться, оборвалась, оставив после себя лишь пустоту и горький привкус несбывшихся надежд.

«Ни жизнь, ни смерть не имеют конца. Они лишь этапы вечности.»