Вóроны или ворóны?

      Арсений ступает на уже порядком заросшую тропинку и ветки под ногами предательски хрустят. В такой тишине этот звук кажется будто оглушающим и чувство тревоги скачет вдруг на максимум, но Арсений уже давно научился с ним жить. Оно уже будто часть него, и время, когда этот противный червячок страхов, волнений и ожидания чего-то не грыз изнутри, уже даже не вспомнится. Может, его и вовсе не было никогда.       Хотя в таком мире без него явно никуда и вряд ли остались ещё люди, которых не гложет абсолютно ничего. Если такие всё же существуют, то они уже точно пропали и не спасёт их ни вера, ни надежда, и уж тем более никакая ни любовь.       Ветер воет зловеще, а тучи собираются будто на дождь, и Арсению остается только надеяться, что до монастыря получится дойти сухим. Там дороги то ещё минут двадцать — всего ничего осталось — и высокие шпили виднеются отсюда просто замечательно. Их так-то видно было ещё из деревни, эту махину, возвышающуюся над поселением, трудно не заметить сразу по приезде. А с каждым шагом в лес она кажется ещё более зловещей и огромной, такие здания никогда не вызывали у Арсения восторга — а желания возвращаться туда на службы уж тем более. Хотя может это не в монастыре дело, а в его собственной вере, та уже явно не настолько сильна и — смешно — чиста, как было раньше.       В интернате говорили что вера — это выбор, но едва ль хоть кто-то в том селении пришёл к церкви добровольно. Неужели тот самый Господь, который принимает своих детей любыми, одобрил бы такое? Хотя какая уже разница, ему очевидно до детей своих дела нет и не было никогда. Молиться с надеждой быть услышанным Арсений перестал уже давно, ещё в том самом интернате, ведь Бог не слышит и не отвечает никому, а те кто говорят обратное лишь нашли удобный способ вести толпу за своей волей. Это вам Арсений как богослужитель говорит.       Хотя богослужитель это скорее формально сказано, когда-то может он и бегал пономарём в храме при котором был интернат, но сейчас завернул совсем не в ту сторону. Да и будь он и правда приближенным, не торчал бы сейчас в этом богом, да простит он его, забытом месте, охотясь на нечисть. Духовенство нынче прав имеет куда больше, чем простой люд и ты либо с церковью, либо в петле, такие теперь порядки. Этого можно было бы избежать, но к власти приходят хитрые уж никак не сильные. Людьми легко манипулировать, а вера это будто поводья у коня — куда потянешь, туда и повернем. Кукловоды тянут правильно, говорят то, что слушать хотят и им верят. Арсений знает, что правды в этих речах нет ни капельки, а по-настоящему верных религии и богу осталось меньшинство. Зачем же благоговеть того, кто в ответ может дать лишь призрачную надежду на чудо, если есть те, кто дает реальную власть и покровительство.       Арсений, кажется, близок ко второму, и из-за этого от себя самого тошно. Ведь вера, она же изнутри никуда не делась. Он не является одним из этих законченных скептиков, отрицающих всё на свете и лезущих добровольно в инквизиторскую петлю. Арсений в бога верит, всё ещё продолжает, даже в этом духовном хаосе. Может, было бы даже лучше, если бы из религии в конечном итоге сделали культ, а не форму правления.       В небе гремит, и из мыслей Арсений почти что выпрыгивает от неожиданности. Тропинка закончилась неизвестно когда, но вдали между деревьями уже виднеются первые кресты, а от кладбища к главному входу идти совсем немного. Что-то внутри радуется, ведь оставаться в этом лесу желания нет никакого, особенно с учётом того, что темнеть начинает довольно быстро. Так не должно было быть, но повозчик заблудился ещё по дороге в деревню, а к самому храму везти так вообще отказался. Времени на узнавание информации у местных ушло куда больше, чем ожидалось, а единственной дорогой сюда оказалась лишь эта заросшая тропинка, ещё и заканчивающаяся на полпути.       Идея ехать в монастырь заранее казалась плохой, но был ли у него выбор? Инквизиторы не попрутся в деревню осматривать одинокий монастырь, от богослужебных которого давно не было вестей — это не их территория. У Арсения, после рассказов о непонятной чертовщине, происходящей здесь временами, желания переться тоже нет. Но из Ватикана пришло письмо, а значит ехать в эти окраины Румынии он был уже абсолютно обязан.       — Ты же не думаешь, что благосклонность Ватикана поможет тебе хоть как-то, Арс?       — А разве нет? Господь Бог на Суде Божьем за пренебрежение указами кардиналов святой земли не помилует.       — Бога нет — есть дураки которые в него верят. — Эд тянул тогда сигарету, игнорируя бардак из-за быстрых сборов вокруг, и звучал как-то даже слишком уж убедительно. Его кристальный похуизм ко всему в этом мире не распространялся лишь на религиозный вопрос и это какое-то чудо, что с такими убеждениями тот ещё не попал на одну из публичных казней. — И дураки, которые этой верой пользуются.       Арсений тогда если честно задумался, ведь доля истины в этих словах всё же есть. И как бы он ни пытался рассмотреть всё под другим углом, сколько бы ни ходил на утренние службы, ощущение, что всё уже совсем не такое, как было раньше, присутствует постоянно. В интернате была вера.Да, через призму некого садизма по отношению к детям и чрезвычайного контроля в целях воспитания, но это всё же была вера. Вера в слово божье, а не викариевское. В каждой вечерней молитве и недельной исповеди чувствовалась реальность, чувствовалась искренность и правильность. Сейчас же это превратилось в какой-то цирк. Богу больше не поклоняются — его используют.       Кладбище выглядит крайне плохо, будто людская нога сюда не ступала лет сто. Это даже печально, ведь ушедших хорошо бы помнить и чтить, а этих, судя по состоянию их могил, будто никто и не знал. Да и вообще, на то, что это место является кладбищем, тут указывают лишь покосившиеся и местами погнившие деревянные кресты над поросшими травой бугорками. Он делает шаг вперёд, нагибаясь к ближайшему — надо же, даже не подписанные кресты.       Чтобы дойти до брусчатых ступенек кладбище надо пройти всё вдоль. Обойти возможностей не то чтобы много — с левой стороны обрыв, с правой всё тот же лес, из которого по кустам потом попробуй попади на территорию. В лес Арсению искренне не хочется, тем более в этот уже каким-то холодным туманом опускающийся мрак. Всё чего Арсений сейчас желает — это дойти наконец к монастырю и выпросить у монахинь комнату с кроватью. Решать их проблемы, если такие имеются, сегодня он уже совсем не годен.       Под опускающимся оранжевым светом заката кладбище кажется совсем уж безобидным. Хотя это просто Арсений его страшным и не считал, в интернате это вообще было его любимым местом для уединения. Тот цвынтарь, конечно, был куда более ухоженным и аккуратным, а место на лавочке возле статуи богородицы вообще казалось чем-то чудесным. Оттуда открывался вид на двор и очертания, куда более светлого и приятного чем этот, леса. Можно было сидеть и смотреть на то как бегают и бесятся остальные дети, и как сестры безрезультатно пытаются всех успокоить, пока над их головами пролетают стаи ворон. В этой картине был свой шарм.       Здесь вороны тоже присутствуют, и удивительно как кресты ещё не упали окончательно, а только наклонились от количества сидящих на них птиц. Те будто смотрят точно на Арсения, поворачивая свои маленькие головушки к нему и следя за каждым аккуратным шагом. Сначала это показалось паранойей и выдумкой уставшего мозга, но к середине пути через поляну он уверился точно — птицы смотрят на него. Это странно, и от сотен чёрных бусинок глаз становиться некомфортно, но не настолько, чтобы начать бояться. Желание добраться наконец до помещения сильнее сейчас чем что либо.       Вороны не двигаются никак, лишь каркают изредка, и когда вокруг становится слишком тихо, внутри что-то настораживается. Арсений прислушивается отмечая что кусты и деревья перестали шуршать листиками, а легкий ветерок сопровождающий его весь день мигом стих. Тишина будто не реальная, такого не может быть в природе, где разных звуков вагон. Будто кто-то отключил ему слух как орган чувств и оставил так, прямо посреди живого леса.       Арсений поворачивает голову, встречаясь взглядом с одной из ворон так и сидящей на ближайшем кресте. Та смотрит в ответ слишком осознанно, будто в самую душу, и кажется что птица знает куда больше самого Арсения. Может ей этот мир куда понятнее, чем человеку. Её не обременяют вопросы морали и принципов, её не тяготит издевательство над верой и не страшит будущее этого мира. Она летает и каркает, всего-то.       Каркает вот прямо сейчас, слишком оглушительно громко, разрывая тот вакуум, что создался несколько секунд назад. Арсений дёргается, пятясь назад, когда птица срывается с места, размахивая крыльями, всё продолжая горланить и все её сородичи подхватывают этот хор мигом. Хочется закрыть уши руками и вернуться обратно в блаженную мертвую тишину, а получается только перецепиться через что-то и судорожно хвататься за могильный крест в надежде что тот не отломается.       Минутная вакханалия заканчивается так же быстро как и началась, когда все пернатые упархивают в воздух, так и продолжая там сверху орать, а кладбище снова накрывает хоть и не такая как прежде, но тишина. Арсений слышит стук собственного сердца, и неровное дыхание, когда возвращает телу равновесие и переступив очередную горку могилы с редкими маргаритками между травой, движется дальше.       Здесь если честно даже рассмотреть нечего — единственная статуя чего-то непонятного находится у самого входа со двора монастыря. Выглядит та кстати так же заброшено, как и всё остальное вокруг, но ничего большего Арсений и не ожидал. За этим местом совсем никто не следит уже долгое время и что-то ему подсказывает что сам монастырь не в лучшем состоянии. Что же здесь случилось?       Жители деревни у склона были крайне неразговорчивы и двери закрывались у него прямо перед носом. В дом Арсения пустил только пожилой мужичок со старенькой козой, и довольно скудно и сухо рассказал как пять месяцев назад на дороге нашли первый труп. С того времени вокруг и происходит чертовщина, но до церкви вести из этой глуши дошли только сейчас. А с учётом того что из монастыря никто не отвечает на письма, велика вероятность что настоятельница вместе с сестрами тоже давно уже мертвы. Других объяснений у Арсения нет, и хорошо бы разобраться в чем дело, для этого же его сюда послали.       Был бы это мелкий дух в храм к монахиням он бы точно не совался и промышлял только в селении, но судя по всему тут что-то сильнее неупокоенной бабки хулиганки и это чувствовалось ещё там внизу у дороги. Арсений если честно уже устал, и от помощника в сопровождении бы не отказался, но в этот, как и в прошлые разы, кардинал никого к нему не приставил. Разбирайся, мол, Арсюшенька сам, с проклятиями своими, и отчёт прислать не забудь.       В детстве всё правда было проще и ярче, и как бы это ни было странно об интернате остались лишь приятные впечатления. Арсений верит в то что тогда бог был рядом и поэтому дышалось легче. Хотя едва ли то место можно назвать даже приближенным к святому, а людей в нём священнослужителями. Ряса и обеты не мешали никому лупить непослушных детей, а потом креститься этими же руками в храме, но так было везде — это норма в нашем обществе, про неё просто не принято говорить вслух.       Интернат остался блеклым воспоминанием с яркими ностальгическими кляксами изредка. Он там вырос, и эти стены воспитали его как им было угодно, даже если порою грубо и больно — то так было точно надо. Да и сейчас, спустя столько лет, Арсений едва ли вспомнит хоть кого с того времени.       Поначалу всё было тусклым, и дни сливались в один, разделённый вечерними и утренними службами. Арсеньев детский мозг не понимал, что он сделал не так и почему тот самый Господь, который любит всех и каждого, послал его именно сюда. В место, где солнце светит раз в год, а улыбку принимают за признак психической нестабильности. Туда, где жизнь превращается в тёмное нечто и даже молитва не вытянет из всепоглощающей тоски. Арсений не знал чем это заслужил, но по другому очевидно было нельзя, поэтому он жил и старался верить — что дальше будет лучше, что бог не оставит свое дитя в страданиях, в конце то концов.       Вера эта пропала годам к четырнадцати. Арсений не скажет даже когда точно, но стало легче когда он к этому бессмысленному существованию привык. В этом главная особенность человеческой расы — мы привыкаем ко всему и даже самая жестокая война кому-то может показаться обыденностью со временем. Так устроена наша психика и с этим ничего не сделаешь, ты неизбежно начнёшь верить в то что твой личный ад это в порядке вещей, приспосабливаясь к такому существованию.       Хотя нет, тут Арсений загнул немного — адом это не было. Да меланхолично и местами жестоко, но не в сравнении с настоящим пеклом. Да и в комке смешанных дней было всё-таки что-то хорошее. Таким был Антон, точно.       Очередное что-то под ногами хрустит и Арсений только надеется что это веточки, а не чьи-то кости. Второе маловероятно, конечно, но всё же откидать вариант не стоит. Последние несколько метров преодолеваются как-то слишком быстро, но с какой-никакой тропинкой между могилами это было бы к слову гораздо проще. Брусчатка под ногами кажется спасением, даже такая кривая и заросшая, а непонятная статуя при рассмотрении оказывается ангелом. Тот смотрит в небеса, а на фигуру ангела в нём намекает последнее оставшееся крыло. Лицо перекошено и покрыто мхом с одной стороны и оттуда по нему ползут букашки. Арсений зачем-то присматривается, замечая как те залазят в выемку для рта и бегают по раскрытым глазах, и не получается перестать представлять тут живого человека. Выглядит мерзко, и крайне печально даже.       С каждым шагом по дорожке деревья остаются всё дальше за спиной. Небольшая площадка перед ним заставляет вдохнуть побольше воздуха будто в лесу его совсем не хватало. Тот давил морально и минуты ходьбы в тишине заставляли слишком много думать про то, про что думать слишком много как раз не стоит. Ведь пустая и бессмысленная рефлексия никогда не выливается во что-то хорошее, она скорее заставляет скрючиться на полу и по-слабому зарыдать, жалея себя. Даже не понимая иногда за что жалеешь, собственно, и это проблема. Слишком много чувств — это проблема. Ведь никому они не сдались так-то, а самому держать это всё становиться со временем слишком сложно.       Многие с ним бы не согласились, даже тот же Эд. Этот сядет перед тобой со своим «говори» и не отлепится, пока не доведёт по меньшей мере до психологической травмы. И в этом они с ним и разнятся. Да и после «говори», Арсений чаще всего упрямо молчит чтобы через какое-то время его таки оставили в покое. Последним кто смог вытянуть из его души хоть слово был Антон.       Тот вообще сотворил в свое время что-то невозможное и Арсений долго не мог понять как так получилось. Сейчас это очевидно, настолько прозрачно и просто, что даже смешно. Ведь Антона сложно было не заметить, к нему с аномальным рвением тянулись все вокруг всё то время, что Арсений помнил из интерната, и это даже казалось ненормальным. Ведь не бывает же таких людей.       Антон был младше него где-то на год и в интернат попал как-то слишком поздно, в уже зрелом возрасте. Арсения это конечно мало волновало, его вообще почти ничего не волновало тогда. Он существовал будто на режиме энергосбережения, делая то что должен был, и по настоящему просыпался кажется лишь когда возвращался в храм на литургию и сидел на лавочке подле Девы Марии. Это место было будто его собственным личным храмом, местом где можно было закрыть глаза и выдохнуть. Там его никто не должен был найти. И какая же ирония, что именно там они с Антоном и познакомились.       — Тебя не пугает? Кладбище, — Антон звучал тогда так беззаботно, а тон и интонация к вопросу не клеились вот вообще. Хотя может это было сделано специально, чтоб ему точно уж ответили, а Арсений, вот те нате — взял и повёлся.       — А должно?       — Нет, конечно. Но люди зачастую боятся, — именно поэтому Арсений здесь и сидел, потому что люди боялись и не совались между могил. Ну, до того момента не совались. А потом объявился этот Антон, напрочь игнорирующий всё что ему говорят. Уселся рядом и отказался уходить, как бы яро Арсений ни защищал свои права на это место.       — Они и Бога боятся.       — Его может и стоит… — ответа тогда не нашлось, и оставшееся время до ужина они так и просидели в тишине. А на следующий день Антон снова оказался у памятника. Препираться с этим мальчишкой желания не было никакого, а новое место искать – тем более. Арсению в той ситуации оставалось только смириться.       Возможно всё бы закончилось по-другому, уступи он тогда кладбище, но об этом Арсений знать не горит желанием. Он вообще не из тех людей, что бы хотели как-то поменять прошлое в угоду настоящему. Это же всегда будет провальной инициативой, ведь исправив одно неугодное решение, ты вполне можешь вызвать куда худший исход. Так зачем лезть в это болото и стрелять наугад в надежде на лучшее? Тем более если и сейчас вполне себе неплохо.       Сбоку снова каркает ворона, или может это ворон, Арсений их честно не различает, насколько бы не толерантно по отношению к птицам это ни было. Та в моменте кажется слишком оглушающе громкой, и хочется даже вскрикнуть от неожиданности, но он лишь поворачивает голову к стоящему почти у входа старенькому колодцу. И кто только придумывал эту планировку пространства?       Колодец, к слову, кажется совсем недееспособным. Как минимум половина верхней балки, на которой должна быть верёвка с ведром, отломана, а само основание уже кто-то, судя по всему, начал разбирать по камням и кирпичикам. Но птицу это мало волнует, та сидит на краюшке, как ни в чём ни бывало, смотря всё так же будто прямо в душу, как и её сородичи несколько минут назад. Неуютно.       Она снова каркает, будто ещё раз в двадцать громче и не скривить недовольно лицо не получается. Такие резкие перепады децибел совсем не то что хочется продолжать слушать, поэтому приходится прийти к радикальным мерам и изгнать птицу, пока барабанные перепонки не лопнули от её неожиданных оров. Он машет руками и ворона, недовольно вякнув на своем напоследок, уносится в небо. Из клюва вдруг вылетает что-то, падая прямо к его ногам, и Арсений вот больше чем уверен что сейчас там увидит какую-то гадость. Это очевидно, как и то что лучше ему туда не смотреть, но голова всё же опускается и лицо снова кривится. Ну он же говорил.       Это место уже даже не удивляет, ведь гнетущая атмосфера преследовала его с самого начала пути. Этот лес, и деревня в нём и монастырь, будь он хоть триста раз проклят, всё здесь выглядит как что-то максимально мрачное, тёмное и гнетущее. И самое грустное, что непонятно было ли оно таким до того как начала происходить чертовщина, или эта чёрная, густая и тягучая безысходность, витающая в воздухе, была тут всегда. Хотя в принципе, не одни румынские горы такими настроениями грешат нынче, и тут куда ни глянь везде горе, разочарование и траур. И как в таком мире продолжать верить что Бог всё ещё меж нами?       Возле носка ботинка падает чей-то окровавленный и изрядно помотанный глаз, и даже интересно, где ворона могла его взять. Хотя нет, забудьте, любопытство приводит к страшным последствиям, лучше жить в неведении. Арсений всё равно осматривается, особо ни на что не надеясь, но прямо возле самого входа замечает лужицу крови. Что более удивительно — та абсолютно свежая на вид.       Звуки вокруг опять приглушаются, и от этого всего у Арсения уже начинает болеть голова. Кто-то будто играется с кнопками громкости на радио, крутя то вниз, то вверх, и виски от этого начинают буквально раскалываться. Арсению никогда не забивали гвоздь в череп, но он уверен, что ощущается это примерно так же. Он моргает несколько раз, пытаясь сосредоточится, и присаживается возле лужи, чтобы рассмотреть получше. На вид кровь вполне обычная, но появиться здесь из ниоткуда она явно не могла.       Рука тянется вниз сама, и он уже почти касается красной жижицы, как на большой палец вдруг прилетает капля. За ней ещё несколько, стекая красной дорожкой вниз, и Арсений не медля закидывает голову наверх надеясь уже на что угодно.       Ветер поднимается всё сильнее, а солнце с левой стороны от него отсвечивает оранжевыми лучами заката. И эта картина, где он стоит на фоне готического монастыря посреди гор, была бы даже крайне романтичной и достойной обложки какой-либо книги, если бы не висящее из окна этого самого монастыря тело. Ну конечно же.       Ряса и апостольник покрыты такой же абсолютно свежей на вид кровью, смешанной с грязью, и это очень странно ведь за исключением этого — тело выглядит уже сильно залежавшимся. Ещё страннее то что в селении о самоубийстве видно не знают, а значит висит она тут уже и вправду достаточное количество дней. Еду в монастырь должны привозить где-то в начале недели, и не заметить повесившуюся монахиню торговцу было бы крайне сложно, учитывая ещё и то что дорога сюда лишь одна, и она прямо ведёт к главному входу и этой красоте. Разве что торговец слепой или, как вариант, не вернулся в деревню вообще.       Лицо изуродовано, по всей видимости, птицами, но даже так видно, что девушка была молодой. И с чего бы ей вообще идти на такие крайние меры, ещё и оскверняя этим святой храм. Взгляд опускается ниже и натыкается на массивный крест свисающий с шеи. Тот в крови, как и всё остальное, слишком яркой и будто нереальной, и этот вид почему-то вызывает у Арсения мурашки. Он жмурится, тут же сжимая чистой рукой переносицу с такой силой, что кажется останутся красные пятна. А потом тянется в карман, нащупывая небольшую деревянную вервицу и сжимая уже её в руках крепче.       Лесной воздух всё-таки не плох — Арсений вдыхает его через нос, максимально глубоко, а пальцы в кармане начинают ощупывать бусины по одной. Он не молится — зачем? — просто перебирает бусинки от начала до конца, доходя до самого крестика и становится вмиг спокойнее. Это уже как ритуал, а небольшие четки как по привычке всегда находятся в кармане, ведь так ему намного легче, чем без них.       Тело перед глазами бы снять да похоронить девушку как следует, и удивительно почему никто из служащих этого ещё не сделал. Но зато она теперь куда ближе к судному дню, чем весь остальной мир, и явно же хотела этого всего, если спрыгнула с окна с верёвкой на шее — надо искать во всём позитив, так ведь? Он снова осматривает ту с ног до головы и выдохнув, опускает голову вниз, прикрывая на секунду глаза.       Голова гудит будто ещё сильнее чем ранее, где-то за спиной, предположительно на том же кладбище, снова слышится карканье ворон. Господи, он правда чертовски устал, то ли от долгой дороги, то ли просто морально от всего что происходит вокруг последние годы. Надо было таки оставаться пономарём в том храме — звон в ушах реальный, от стука колоколов, куда приятнее чем фантомный, от головной боли.       Вместе с висками скручивает и кишки, и Арсений надеется что это всего лишь голод, ведь так-то сигнал очень дурной. Последний раз в церкви ему становилось плохо ещё лет в десять, но редкие обмороки закончились так же быстро, как и начались. Может те красные нитки да булавки под одеждой от сглаза помогли, может ещё что. Но в том возрасте Арсений свято верил что в храм его не пускали его собственные грехи. Что душа не чиста, а грешникам в святой церкви явно не место, так что и поделом. Грехами Арсений считал тогда выброшенную в сад утреннюю кашу и побег в лес чтобы не сортировать библиотечные книжки, к слову.       Антон услышав это смеялся ещё долго, но не то чтобы Арсений был против — Антонов смех ему нравился, очень. Он делал это так открыто и так чисто, что внутри что-то сжималось. Арсений сам так не мог, но видеть как тот топает ногами и бодается в плечо в приступе хохота, грело получше летнего солнышка. По-глупенькому хотелось, рассказать что-то ещё, что-то то бы так же заставило Антона рассыпаться на тысячу маленьких лучиков, таких себе светлячков — маленьких, но ярких. А потом, ещё и ещё, и так пока истории не закончатся и не придётся выдумывать что-то ещё.       Удивительно, что таким мыслям его мозг не придал совсем никакого значения. Ему было хорошо и задумываться почему именно Антон на него так влияет не было никакого желания.       — Хочешь, покажу что-то?       — Что? — вопрос был чисто риторическим, потому что Арсений поднялся со скамейки сразу же. А Антон отвечать видимо не собирался совсем, лишь загадочно улыбнулся и завернул в сторону храма.       Там внутри отец Павел читал 103 псалом, проводя вечерню, с которой они благополучно и сбежали, за что потом непременно получили в будущем. Но именно в тот момент Арсению были не особо важны последствия, он лишь шагал следом за Антоном ныряя в один из задних ходов, и доверяя тому полностью.       Дорожки и коридоры Арсений не запоминал, но в один момент они вышли на хоры и за те несколько секунд, чтобы перейти к следующей двери, он успел рассмотреть храм и псаломщиков на противоположном балконе отсюда. Двери вели на узенький балкончик выглядывающий уже наружу, который использовался явно в качестве проходного коридора. Но вид отсюда открывался на лес, холмы и какое-то что ли спокойствие, когда домики деревни остались за спиной и стенами церкви.       — Даже не знал что сюда есть выход. Откуда ты..?. — Антон не ответил, лишь пожал плечами, и Арсений только тогда заметил, что держал его за руку. Уже давно, наверное, держал, но какая разница, если никто ладони не вырвал?       Тогда они поцеловались впервые, но Арсений так и не сознался, что для него тот невинный чмок был первым не просто с Антоном, а вообще. И мысли о том что он делает что-то неправильно даже в помине не было, не в тот момент. Не тогда когда Антоновы пальцы мягко поглаживали костяшки, а кудряшки щекотали лицо. Не тогда когда ему было хорошо.       Сейчас он бы обдумал этот поступок тысячу раз, и наверное повременил бы с… со всем в общем. Но тогда ему было семнадцать, тогда он познал бабочки в животе и подростковую влюблённость, даже если совсем не в того человека. И это казалось бы глупое чувство оказалось вдруг сильнее даже слова божьего в его затуманенной головушке.       Внутри тянется противная ниточка, от всех этих воспоминаний. Но Арсений не сказал бы что они неприятны, хотя и не самые радужные точно. Каждый раз когда мозг подталкивает вперёд мысли про Антона, хочется скулить, ведь сколько бы он не пытался забыть, те выплывают с регулярностью в несколько недель снова каждый раз. Будто замкнутый круг, который не дает спокойно существовать дальше, и ни одна исповедь не позволила ещё чувствовать себя после этого легче. Словно ни какое раскаяние уже и не способно очистить его душу от этой вечной греховной копоти.       Ветер вдруг легонько шатает тело из стороны в сторону, абсолютно неестественная кровь так и продолжает раз за разом капать в тут же лужицу, и это всё выглядит настолько нереалистично. Что за верёвка там вообще такая, что до сих пор не порвалась окончательно? Арсению этот вопрос тоже кажется глуповатым, почти сразу же после того как он всплывает в голове, но там внутри уже такая каша, что страшно хоть как-то прекращать мыслительный процесс. Продолжать его тоже тревожно — куда же он такими темпами зайдёт?       Птицы снова каркают, но уже будто не так близко, а где-то сбоку скрипит дверь. Если она там такая же массивная, как и главная, то Арсению искренне жаль людей, которым приходиться их постоянно открывать и закрывать. Никаких шагов дальше не следует, но оборачиваясь на звук Арсений тут же встречается глазами с, наконец-то живым, человеком.       Девушка, вышедшая из храма, не выглядит озадаченной от слова совсем. Да и на то что она может быть обитательницей монастыря указывает только массивный крест на груди. Одежда её совсем не похожа на рясу — скорее на старенькое бесформенное платье непонятного цвета, а волосы скрывает выцветший платок. Она сжимает керосиновую лампу в руке крепче, останавливается возле колодца, и от направленного на него пронзительного взгляда Арсению становиться ещё больше не по себе.       — Здравствуйте. А вы..?.       — Оу… эм, Арсений. Я по указу Его Высокопреосвященства кардинала Бордо. Вы тут на письма не отвечаете… — девушка вздергивает бровь в недоумении, и Арсений вот если честно тоже уже перестает понимать что тут происходить. Солнце уже почти скрылось за линией горизонта, и хоть вокруг ещё немного виднеется, но та лампа которую продолжают сжимать в руках сейчас бы очень пригодилась в рабочем виде.       — Какие письма? Помнится настоятельница только недавно отправляла что-то. Иль может я путаю уже, — она вздыхает одновременно и уставше и растерянно, и осматривает Арсения с ног до головы слишком уж внимательно. Неуютно. — Ну пойдёмте, Арсений, комнату вам выделим, поздно то уже. У нас полунощница в четыре, с сестрой Марией только завтра утром поговорить сможете, я ей передам о визите.       — Спасибо, эм…       — Сестра Елизавета.       — Ага. Простите, ещё вопрос, — та, уже явно собираясь уходить обратно, тут же поворачивается обратно. Все движения сквозят плохо прикрытым раздражением, но она вздыхает снова, невесомо кивая. — Долго она тут висит?       Повисает пауза, вдруг слишком уж пропитанная чем-то непонятным и рука снова тянется в карман к вервице. Сестра Елизавета смотрит только на него, кажется даже почти не моргая и замерев как восковая статуя. Она в этом момент кажется такой же нереальной, как та ярко-красная кровь стекающая с рясы. Шарики между пальцев сменяют один другого максимально быстро, Арсений не задерживается ни на одном, просто перебирая их по порядку и продолжая смотреть в ответ на эту странную девушку. Здесь точно что-то произошло, но что именно?       Тишину разрывает снова вернувшаяся ворона, привлекающая к себе внимание, и девушка вдруг дергается выпуская лампу из рук. Арсений отскакивает рефлекторно, пока осколки разлетаются в разные стороны, и отодвинув почти не реагирующую монахиню вдруг замечает, что под полами платья та абсолютно босая. Она не опускает взгляд на лампу, лишь моргает несколько раз и снова вздыхает.       — Сестре Ирине нездоровится. Пойдёмте внутрь, пока окончательно не стемнело, Арсений.— последнее слово она произносит с особым нажимом, поворачиваясь к той двери из которой и вышла, и Арсению ничего не остается кроме как двинуться следом, пытаясь не вступить в осколки стекла.       Гостевая комната, которую ему выделили, размером не больше той, в которой он жил в интернате. Отличие лишь в том что там в такой комнате жило человека четыре, а тут предоставлена всего одна небольшая кровать и прикроватная тумбочка с керосиновой лампой на ней — только такими здесь видно и пользуются. А ещё здесь совсем нет окон, и от этого как-то совсем неуютно.       Внутри монастыря вообще непривычно темно, и некоторые окна попадающиеся на пути к комнате были наглухо забиты досками. Это странно, да и вся атмосфера внутри оставляет желать лучшего. Он за свою жизнь посещал множество храмов, по работе и не только, и ни один не вызывал этой непонятной дрожи внутри. Будто, зайдя внутрь преследующее ощущение безысходности выкрутилось на максимум, и с каждым шагом внутри, он всё больше погружался в это чувство.       Дорогу до выхода он не запомнил, как бы ни пытался. Сестра Елизавета будто специально водила его абсолютно одинаковыми коридорами, чтобы запутать, и ей это явно удалось. Она вообще сама по себе странная — в самом что ни на есть традиционном понятии этого слова. Каждый её жест или слово сквозит чем-то непонятным. Арсений почти всю дорогу боковым зрением замечал как та сжимает подол платья одной рукой до побеления костяшек, а второй теребит верёвку на которой висит крест.       Рациональная часть мозга вымогает подумать об этом всём, сосредоточиться и сложить абсолютно все маленькие и большие детали, чтобы прийти к какому-либо заключению. Труп и странное поведение сестры — всё это явно не просто так. Ворóны ещё эти. Или вóроны, тьфу ты.       Он вздыхает, присаживаясь на кровать, и опускает голову в ладони. Рациональной части мозга противостоит та, которая чертовски устала. Арсений честно не знает её названия, но она вопит о том, что если под задницей есть кровать то в ней нужно спать, а умные мысли можно думать и после. В голове будто свой личный звон колоколов, и он трёт лицо руками со всей силы чтобы как-то его сбить, а потом таки падает спиной на не самую мягкую кровать.       Он правда устал, ещё и мысли эти об Антоне не дают покоя, так можно и в могилу себя загнать. Но остановить их почему-то никогда не выходит, они будто имеют особые права на существование в его мозгу и никакими проклятиями уже оттуда не вытянешь. Чёртово внж там получили уже.       Он тянет руку в карман, не в силах противиться тревожности, и вытягивает четки наружу. Укладывает на груди и сжимает уже там, ощупывая очертания крестика. Арсений не знает откуда они у него, и кому принадлежали до — не помнит. Но всё то время в интернате, что ещё не стерлось из омута воспоминаний, четки были с ним и успокаивали почему-то всегда даже лучше любой молитвы или покаяния.       — Красивые, — Арсений недоумевал тогда, ведь крестик же простой, даже не покрашен. У сестры Анастасии вервица покрасивее была, но Антон говорил что именно его особенные — потому что они его.       Он повернул голову, зная что встретится с зелёными глазами, что смотрели всегда неотрывно только на него. Арсению от этого всегда было неловко, но Антон продолжал это делать и всё больше вгонять в краску. Он подался вперёд втягивая в поцелуй и не улыбаться просто не получалось. У Арсения внутри трепетали бабочки каждый раз когда их губы сливались, когда чужие ладони проводили по коже невесомо, да даже когда Антон просто был рядом.       Они теперь вообще всегда были где-то неподалёку. От Антона просто не хотелось отрываться ни на минуту и Арсений совсем не понимал что это такое с ним происходило. Он уж точно терял голову от этих чувств, но делать с этим ничего не хотелось совершенно. Хотелось вот так целоваться, лежа на поляне у леса и ни о чем не переживать.       Антон касался мягко, гладил кожу нежно не заходя слишком далеко и даже этим приносил невероятное удовольствие. Хотелось больше, Арсений льнул всегда как кот, подставляясь под руки и губы. Антон лишь улыбался да фыркал смешняво, и от этого сердце делало внутри целое сальто.       Вервица так и оставалась намотанной на руку, когда Арсений не выдержал и аккуратно заполз на Антона сверху, кажется сам не ведая что творит. Антон же не смутился ни капли, как и всегда, впрочем, лишь так же обезоруживающе фыркнул и снова полез целоваться так чертовски хорошо, что коленки подгибались.       Арсений сглатывает и чуть послабляет руку, боясь что бедные четки от такого напора могут разорваться. Собирать бусины по всей комнате сейчас не охота. Он смотрит на потолок, и фантомные касания всплывшие в воспоминаниях вдруг на миг кажутся такими реальными. Будто кто-то вот прямо сейчас лежит сбоку, как на той самой поляне, и водит пальцем по коже, вырисовывая узоры. Хочется очистить и стереть эти ощущения навсегда и не отдавать их никогда в жизни одновременно. Какой ужас.       Почему это всё кажется таким сложным, если он уже смог разрешить ситуацию тогда. Неужели он настолько не способен отпустить прошлое и дать себе наконец жить нормально позабыв о своих греховных деяниях. Он же поступил правильно, в конце концов, и он каялся сотню раз после всего, а Господь так и не даровал того желанного облегчения и спокойствия, — так чего же он ещё от него ждёт?       В коридоре что-то падает и грохот разлетается по нему эхом, долетая до комнаты кажется с опозданием. Арсений бы если честно не придавал особого значения — весь монастырь изнутри выглядит крайне печально, несмотря на симпатичный готический фасад, и развалившееся… нечто не кажется редким здесь явлением. Но в следующий миг брови хмурятся, ведь даже в темноте и по запутанной сестрой Елизаветой дороге сюда можно было заметить что никаких предметов мебели в этих коридорах не стоит. Как вариант — отвалилась одна из прибитых к оконным рамам досок.       Арсений вздыхает, и хочет уже было уложится в кровати поудобнее — как минимум вертикально, — как звук повторяется. Хотелось бы сейчас конечно наконец-то поспать, но судя по всему такой возможности здесь ему не предвидится. Тем более если в коридоре ждёт ещё один труп монашки, прости господи.       Он тянется к лампе и всего одной одинокой спичке на блюдце рядом, и даже от мягкого света огня хочется сощурить глаза. Коридор на вид, как он и предполагал, пустой, а пол тут ужаснейше противно скрипит с каждым шагом. Арсений движется направо от двери, вглубь темноты стен, с надеждой, что повернул туда. Утвердиться в этом получается когда грохот повторяется значительно ближе. Он понятия не имеет если честно куда идёт, сестра Елизавета не объяснила совсем ничего, кроме того что он в гостевом крыле останется сам — монахини живут в другой стороне. Да и те сейчас вроде должны были быть все на полунощнице.       Коридор этот какой-то слишком одинаковый, и Арсений старается не слишком часто сворачивать, чтоб не потеряться здесь ещё. Снова что-то падает и за очередным поворотом оказывается небольшой холл. Вроде ничего примечательного, такой же мрачный закуток, но круглое витражное окно оказывается не заколоченным. Лунный свет через него падает на пол разноцветными лучами, особенно подчёркивая яркие иконописные образы. Ночью это выглядит даже красивее чем на рассвете либо закате.       Арсений сглатывает отрывая взгляд от окна, и проходится глазами по всему холлу, подсвечивая себе лампой. В левом углу гора коробок, а под самим витражом сломанная лавочка. Он ступает ближе, осматривая завалившуюся набок скамейку, с отломанной ножкой с одной стороны, и почему-то в то что именно она наделала столько шума верится мало. Но если честно он вполне готов удовлетворить себя такими мыслями и вернуться в комнату, не продолжая поиски источника грохота.       Взгляд скользит вверх по стене справа и натыкается на массивный канделябр прикрученный к стене. Тот отблескивает дрожащий свет огня и, честно, кажется здесь лишним. Рука с лампой движется дальше и освещает деревянный крест рядом. Вот он напротив здесь абсолютно подходящий — такой же старый и покоцаный. Удивительно что это первый который повстречался ему в этом монастыре, не считая наперсного той сестры Ирины свисающей с окна.       Это довольно странно, ведь даже в интернате те были в каждой комнате. В Арсеньевой — так вообще над его собственной кроватью, из пяти возможных. Каждый раз лежа и смотря на него, Арсений думал что это лично для его грязной душонки повесили именно туда. Ведь до исповедальни он после того поцелуя не наведывался почти, он кроме Антона ни о чем больше думать не мог. Тот очаровал его настолько сильно, что Арсений и сам себя не узнавал.       — Ты уверен? — единственное на что его тогда хватило — судорожный кивок. Волны возбуждения снесли крышу настолько, что соображать нормально было невозможно. Может, именно этого Антон и добивался — вывести его из рассудка настолько, что рот будет способен лишь жалобно хныкать, а мозг настойчиво просить большего.       Это не он, не Арсений скользил руками по чужому телу, не он томно дышал на ухо и притирался ближе. Но он не может сказать что этого всего не хотел. Хотел невозможно, до той степени что позволил всему случиться прямо в храме. На том самом балкончике, пока читалась вечерняя литургия и нет ему прощения за такие греходеяния больше. Ведь Арсений искренне желал, Арсений отвечал на жаркие поцелуи и не просто позволил снять с себя одежду — снял её с Антона первым.       Когда пальцы коснулись члена, захотелось чтобы этот миг больше никогда не заканчивался. Антон знал что делал, и делал это так хорошо, что глаза закатывались, а изо рта вырывались совсем уж непристойные звуки. Он и не заметил как чужая ладонь накрыла рот, пока губы выцеловывали шею. Пальцы переместились ниже, и за ладонь на лице Арсений стал искренне благодарен.       Сердце стучало так громко, что и псаломщики на хорах должны были услышать. Дыхания будто слились в единое — громкое, судорожное и неконтролируемое. Арсений такого удовольствия ещё не получал, оно было настолько ярким, билось внизу живота всё пытаясь вырваться огромным взрывом и заставляло скулить как побитая псина. Антон лишь фыркнул по-своему, так и продолжая это удовольствие распалять и доводить до истомы не меньше.       Лишь когда член вошёл внутрь, вместе с распирающим чувством наполненности до него дошло осознание всего происходящего. И совсем тихий голос отца Павла звучащий на периферии вдруг стал чертовски громким. Он бил в голове колоколами и каждое слово молитвы отскакивало как от стенок. От пения церковного хора хотелось вмиг закрыть уши. Это неправильно, грязно, греховно, но как же чертовски хорошо физически. Любая страсть, что мучит, является бременем.       Антон начал двигаться всё ускоряя темп и закрывая его рот теперь уже поцелуем, и внутри всё так затрепетало от диссонанса. Каждой клеточкой тела хотелось быть ближе, хотелось почувствовать то похотливое наслаждение на максимум и забыться в своей грязной и безбожной любви.       Член дернулся, от мягких рук на нём, и принимающихся снова выцеловывать грудь губ, — таких нежных и ласковых. Антон весь с ним такой мягкий и обходительный, что хотелось плакать от переизбытка чувств и задохнуться в этих сладких соплях. Кончил он сжимая чужую ладонь, и уткнувшись во влажное плечо. Кончил — смотря на вывалившийся из кармана собственный крестик, неподъемным грузом давящий на сердце. «..ибо беззакония мои я сознаю, и грех мой всегда предо мною.»       Крест перед глазами вдруг скрипнул, дернувшись в сторону. Арсений моргнул несколько раз в надежде сбросить наваждение, и рука с лампой сама поднялась выше, чтобы рассмотреть лучше. Этот скрип почти такой же противный, как и от половиц в коридоре, но немного другой по звучанию — скорее даже скрежет, будто кот когтями по стене скребёт, пуская противные мурашки по позвоночнику. Неприятно.       По плечам вдруг проходится ветер, хотя казалось бы откуда ему взяться в помещении-то. Арсений хмурится наклоняя голову к плечу, пока огромная деревяшка медленно поворачивается на стене, вставая длинной частью кверху. Разноцветные лунные лучи на него совсем не падают, и выглядит это довольно зловеще. Пламя в лампе вдруг тухнет, а крест на стене так и останавливается в перевернутом виде продолжая издавать этот невыносимый скрежет. Или может это не он?       Арсений прислушивается, замечая что понять источник звука сложно. Он будто везде, и начинает хорошенько так давить на виски. Тянет обернуться к горе коробок или продолжению коридора, но это бы было глупой ошибкой, поэтому Арсений так и стоит, всматриваясь в извращение идеи Божьего креста. Он если честно до последнего надеялся что на смерти одной из насельников монастыря тут и закончит, но послали его таки на дело куда серьезнее.       Прежний грохот домешивается до существующих спецэффектов и звучит поистине зловеще. Может там и тени за спиною скачут, обнимаясь с ярким светом луны, но Арсений не видит и видеть не очень желает. Хочется обратно в комнату, где был хоть небольшой, но островок спокойствия, поэтому он ступает бочком ближе к коридору, не отрывая взгляда от стены.       — Арсений, — крест перед глазами плывёт, совсем немного, а ушей касается голос. Негромкий, он пробегается по загривку потоком ветра, будто материальный и осязаемый. А за голосом сразу женский визг — звонкий и надрывный, но намного дальше находящийся по ощущениям. И будто даже неестественный если честно.       — Сестра Елизавета?       Никто не отвечает, конечно, и Арсений смирившись со своей участью таки оборачивается, осматривая холл — ничего. Лампа кажется уже абсолютно ненужной, спички то у него больше нет, поэтому та отправляется на пол, пока он движется в непроглядную тьму коридора.       Ощущение, будто за ним прямо сейчас кто-то гонится, возрастает внутри моментально, но Арсению эти фокусы знакомы. Если всему подаваться, то так и до паранойи недалеко. Сейчас важно собраться, и попытаться не убиться в темноте с этими заболоченными окнами, чтоб их!       Сердце ускоряет ритм, нервно колотясь уже в самом горле, но ожидаемой паники Арсений не чувствует. Голова конечно не пустая, но мозг точно не бьется в истеричной агонии с криками что здесь он и умрёт. Будто только тело поддается нервам, и подыгрывает этому… что бы это ни было. Это если честно не очень, ведь собственное судорожное громкое дыхание сбивает абсолютно. Но поделать нечего, поэтому он лишь движется вперёд и явно не в ту сторону. Совсем не оглядываясь, будто в этих коридорах можно вообще что-то рассмотреть.       Путь заканчивается так же быстро, как и начался потому что Арсений вдруг врезается в, судя по всему, дверь, больно прикладываясь лбом. Ручки с кольцами нащупываются быстро, и он тянет эти, даже скорее ворота, чем двери, на себя, пыхтя от натуги. Говорил же что двигать их сложно, и как только девушки с этим постоянно справляются тут?       А хотел же поспать спокойно, и разобраться с проблемами уже на рассвете, но у монастыря на него очевидно свои планы. Либо у самого Господа, тут как посмотреть — «Все пути Господни – милость и истина к хранящим завет Его и откровения Его». Хотя это место от Бога кажется так же далеко, как и нынешний люд.       Он вваливается в зал, стараясь не быть прихлопнутым, и по коже тут же проходится порыв сквозняка. Совсем не эфемерного, как было ранее, а вполне реального — из открытого настежь окна. Арсений вздыхает, замечая груду непонятной мебели под самим подоконником и тянущуюся из этого комка вверх верёвку. Ну конечно же, из всех мест он попал именно сюда.       Подходить ближе не хочется, но он ступает шаг скользя взглядом по стенам. Это даже не удивительно, но те все увешаны крестами разных размеров. Яркие позолоченные и совсем неброские деревянные, будто сцепленные из двух кривых палочек, — все разные, но абсолютно все перевернутые, как в том холле. Это место сквозит чем-то мрачным, чем-то тёмным и ужасающим. И если честно любые вопросы к сестре Ирине, болтающейся снизу вмиг отпадают — оно давит страшно.       Арсений не замечает как движется по комнате, задрав голову, но вдруг ударяется о груду мебели и отмирает прямо перед окном. Вид отсюда, к слову, потрясающий. Румынские карпаты, скрывающие монастырь от лишних глаз, завораживают и он сглатывает, таки отступая на шаг назад. Это красиво, но красиво до той степени, что от красоты этой хочется незамедлительно спрятаться. Укрыться где-то в тени, где лунный свет его не отыщет, до тех пор пока не взойдёт солнце.       Арсений ступает ещё один шаг назад, когда на оконную раму вдруг присаживается ворона. Она приземляется мягко, вздрагивает крыльями, и наклоняет свою головушку. Сверлит взглядом, совсем так же как и на кладбище, и мысль о том что это та же самая отказывается покидать сознание. Арсений знает что она сделает, и когда раздается оглушительный «кар» лишь прикрывает глаза, ступая ещё небольшой шажок вглубь залы.       Нога вдруг упирается во что-то и он теряет равновесие на секунду, чуть не полетев к полу. Оборачивается Арсений резко и вот лучше бы этого не делал, ведь к горлу поступает рефлекторно тошнота. Довольно странные перепады настроения, но вот опять хочется оказаться ближе к окну, чтобы вдохнуть свежего воздуха, что он собственно и делает. Арсений прислоняется спиной к стене сразу слева от окна, игнорируя впивающийся в лопатку крест, и просто дышит как можно медленнее и спокойнее. Это всё было ожидаемо, очень даже ожидаемо.       По всему полу разбросаны тела в чёрных рясах, и удивительно как он не заметил их сразу оказавшись в комнате. Те окровавлены, в неестественных позах, а на лицах застыл ужас, и судьба сестры Ирины не кажется ему такой уж грустной. Она хоть пошла на смерть добровольно.       Он обводит комнату взглядом, особо ни на что не надеясь, но среди горы трупов замечает перекошенное личико сестры Елизаветы. Мурашки сразу же ползут по плечам — как же легко он дал себя одурачить. Зато ответ на отсутствие писем точно уж найден — писать их было некому. И даже с настоятельницей не пришлось встречаться, хотя Арсений больше чем уверен что та где-то здесь сейчас и находится.       Нужно вернуться в комнату пока, ведь осматривать весь монастырь вночи не самая лучшая идея. Спать в храме с неизведанным количеством убитых тоже не звучит как что-то хорошее, но явно меньшее из двух зол. Да и глаза уже медленно, но верно слипаются, даже несмотря на бурлящую в венах кровь.       Арсений жмурится, поворачиваясь к так и глядящему на него вóроне-ворóне и вздыхает. Птица, будто в ответ на его уставшие мысли, снова крякает, возбуждённо трепыхая крыльями и переступая с лапы на лапу. Она не улетает, ни когда Арсений хватается за раму рядом, высовываясь лицо навстречу ночной прохладе, ни когда он вяло шугает её ладонями. Так и продолжает сидеть и смотреть как-то крайне осуждающе. Будто это он виноват во всём что тут блять произошло. Его тут вообще могло и не быть, раз на то пошло.       Такие мысли, с посылом «а что если?», всегда были его нелюбимыми. Они же не просто грустные — они печальны. Да и предугадать то что могло бы быть, поступи он по другому, совсем не возможно. Такие знания под силу только Всевышнему, и Арсений привык думать что раз случилось так, а не иначе, значит это было для чего-то нужно. У всего своя цель, у каждого своя роль. И может даже появление Антона в его жизни не было фатальной ошибкой, а лишь уроком, на пути к узрению истины. Так он себя дурит, ну по крайней мере пытается.       — Нет мне прощения, отец.       — Не будь так суров к себе, дитя. Ты всё же пришёл ко мне. — отца Павла за стеной исповедальни не видно совсем, но Арсений и не смотрел, так и сверлил взглядом собственные ладони сжимающие вервицу. — Искреннее раскаяние и твердое намерение больше не повторять исповеданных грехов — это самое важное. Счастливы те, чьи беззакония прощены и чьи грехи покрыты.       — А если этого недостаточно? Если такое не покрыть?       — Ступай, дитя, и оставь это на усмотрение Господа.       Арсений не пережил, но облегчения эта исповедь не принесла тогда ни капельки. Перед глазами всё стоял вывалившийся из кармана крестик, а в ушах пение хора. Он даже и не надеялся на это облегчение.       Антон нашёлся на скамейке подле Богородицы, и завидев его рядом сразу полез обниматься, но тёплые и такие приятные руки до тела добраться не успели. Арсения разрывало изнутри от желания в такие желанные объятия упасть, и крепкой уверенности в том что он больше этого не сделает. «Твердое намерение больше не повторять исповеданных грехов» — таковым было его решение, даже если оно ранит сильнее осознания своей грязной похотливости.       Антон, кажется, понял тогда всё без слов, поднялся медленно, отряхнув одежду и совсем невесело фыркнул. Так как он делал всегда, но одновременно совсем по другому, — расстроенно.       — Прости…       — Нет, это ты меня прости, Арсений, — и ушёл, не оборачиваясь и не замедляясь, и совсем не слыша брошенный шепот в ответ. У Арсения почему-то начало щипать в глазах.       — … так было правильно.       А было ли? Та самая непрошенная философия, что делала так невыносимо больно. Арсений если честно сам себе уже всё ответил, но вот принять тот ответ это та ещё задача. Он жалеет так сильно сейчас, но совсем не хочет разбираться из-за чего именно. Ведь тогда придётся принять то что спасения как человек он не получит, сколько бы не обращался к Богу и сколько бы не шёл по направлению к нему. Арсений ведь давно отдан дьяволу, и с каждым днём не потакать своим греховным желаниям становиться всё труднее.       Может, останься Антон тогда возле лавочки хоть немного дольше, а не прими его решение так быстро, то Арсений бы сдался. Сдался и бросился таки в те объятья, которых так искренне желал. Забылся бы в поцелуе и позволил бы себе почувствовать то тепло внутри ещё раз. Неужели он не имеет на это права? На счастье права, в конце концов, пока не постиг человечество суд Божий.       За спиной что-то снова падает, и противный ворон-ворона срывается с места, наконец оставляя его в покое. Если бы не её бурная реакция он бы и не реагировал на шум если честно, вряд ли он увидит в комнате что-то более впечатляющее чем гора окровавленных монашек.       Хочется снова вдохнуть воздуха по больше, да и вообще Арсений бы не отказался сейчас от проливного дождя, омывающего холодными каплями лицо — это было бы отрезвляюще. Но дождя не предвидится, а сзади снова раздается шум, который больше всего хочется если честно просто игнорировать.       — Арсений.       Сердце, глупый такой орган, пропускает удар. И вот он, самый нелюбимый из возможных фокус — соль на рану и удар по самому больному. Он знает, что обернувшись посреди залы будет стоять Антон. Его Антон, наверняка такой же молодой восемнадцатилетний парниша. И этот грязный метод, черт его дери, подействует, потому что вот она живая Арсеньева слабость для любого демона в округе. Такая явная и понятная сразу, что даже в голову особо далеко лезть не надо — Антон там сразу на самой поверхности, в наисвежайших мыслях.       Арсению не хочется поддаваться, потому что это больно. Это невыносимо больно, и он согласен на любые демонические пытки, только лишь не это — не зверское растерзание его души. Его имя повторяется, всё таким же до ужаса знакомым голосом, и Арсений зажмуривается посильнее, стискивая челюсти. Рука тянется в карман, вытаскивая многострадальную вервицу.       — Отче наш, Иже еси..       Молитва в последнее время не приносила того что должна была, Арсений не видел смысла в обращении к тому, кто его не слышит. Но сейчас у него больше нет вариантов, — возвращаться в прошлое и встречаться с тем что оставил там не хочется. Голос продолжает нашептывать его имя так сладко и мучительно, что хочется выть. Змей искуситель во плоти, что тянет его на грех снова. Хочется закрыть уши руками, зажмуриться и продолжать молится в надежде что кошмар наяву исчезнет. Но он вопреки будто с каждым словом всё ближе и ближе, и таки обернуться к нему тянет неимоверно.       — Покажись! — он не выдерживает, четки в ладони грозятся таки порваться, но он лишь поднимает их сбоку на уровне лица, собирая всю свою уверенность внутри. — Покажи свое истинное лицо, дьявол.       Шёпот затихает наконец, отпуская его сердце из своих тисков и хочется выдохнуть. Хочется, но не можется, и он оборачивается медленно, так и затаив дыхание. Смотреть страшно, и даже кажется не из-за боязни увидеть там ужасающее существо, но Арсений оборачивается вопреки всему.       Ворон за окном каркает, и даже не удивительно что он всё ещё где-то здесь рядом, а не улетел обратно в лес или куда там. Арсений бы на его месте улетел ещё наверное с того момента как ступил на кладбище, если не раньше, но права у него такого нет, да и крыльев в наличии не имеется. Четки в руке трещат, лопаясь таки окончательно, и аккуратные деревянные бусины летят на пол, разлетаясь во все стороны.       Арсению если честно на них сейчас плевать, он поднимает взгляд, встречаясь с теми самыми глазами, что пытался забыть. Его личный кошмар приподнимает уголок губ, улыбаясь совсем уж не зловеще — скорее самодовольно — и сердце по ощущениям останавливается нахер.       Антон. Перед ним Антон.