Комната триста двадцать четыре

Соня глаза жмурит, прикрывая лицо ладонями в попытке спрятаться от яркого солнца, лучи которого бьются сквозь окно. Во рту будто пустыня, а все тело ломит после вчерашнего. Не соображает, что и как вообще. Только ворочается на своей постели, желая помереть прямо на месте из-за раскалывающейся головы и боли, что лупит прямо по вискам. Все лучше, чем переживать похмелье. Она потихоньку начинает прокручивать в голове события прошлой ночи, пытаясь найти оправдание своему дрянному самочувствию.  Резко глаза распахивает, сонливость будто рукой снимает, рот непроизвольно сам приоткрывается от шока. Кульгавая вспоминает несколько бутылок пива, дурацкую игру, а после только мягкие губы, шершавые ладони на своей коже, горячее дыхание и копну рыжих кудряшек, до сих пор маячащую перед глазами. А дальше пустота, просто провал. Тихо стонет от ужаса осознания и аккуратно переворачивает на бок, высматривая, есть ли кто в комнате. Спокойнее выдыхает, понимая, что она здесь одна.  В ванной скоро умывается ледяной водой, рассматривая собственное отражение. Там замученное лицо на неё глядит, а ещё куча колтунов на голове. Соня собирает тугой хвост, параллельно вспоминая, как чужие пальцы перебирали эти волосы прошлой ночью. Дрожь мельком пробирается по телу, оставляя на кончике языка сладковатое послевкусие.  На кухню заходит ни на что внимания не обращая, желая только глоток хоть чего-нибудь сделать. Замечает Сашу только после того как та громко прокашливается, а она сама жадно допивает уже второй стакан воды. Соня в момент краснеет, потому что под чужим взглядом ярких голубых неловко плавится, а в голове к тому же до сих пор маячат образы ночи. Крючкова же улыбается привычно тепло, кивая в сторону второй чашки, что спокойно стоит на столе.  — Тебе.  Кульгавая сглатывает неловко, присаживаясь за обеденный стол, потому что не знает, как и под каким предлогом могла бы смыться прямо сейчас, выхода не остается. Она намеренно медлительно потягивает кофе, что специально для неё был сварен. Саша же глаз не отрывает, внимательно следит за каждым действием. Они молчат несколько минут, пока Соня первой не подает голос: — Слушай, я не помню нихуя, что вче… — Не ссы, — Крючкова из своей кружки отпивает, нахально ухмыляясь и перебивая, будто только и ждала этого момента, — ничего не было.  Соня в ту же секунду облегченно выдыхает, кажется, хоть немного расслабляясь. Какой бы смелой она не была, но прыгать в постель с еле знакомой девушкой для неё уж слишком.  — Ты просто перепила и ушла выблевывать все в унитаз. Я подержала тебе волосы, но на этом вся романтика закончилась, — издает короткий смешок.  У Кульгавой щеки розовеют, потому что неловко, глаза прячет сразу.  — Я обычно не блюю от пива, — пытается хоть как-то оправдаться.  — Я верю, — Саша лукаво подмигивает, опять отпивая кофе. — Но в следующий раз постарайся столько не пить, чтобы не обрываться на самом интересном.  И Крючкова выходит из кухни, оставляя озадаченную и пылающую как рак Соню размышлять над неоднозначно брошенной фразой. 

*** 

Кульгавая первой вызывается проводить Оксану на вокзал. Девушка собирается домой в Подмосковье на выходные, а потому громко и крайне нервно пытается успеть собрать все свои пожитки, что нужно отвезти. Она громко матерится, пытаясь отыскать какую-то вещь в шкафу, и от собственного стресса подгоняет Соню, которая в отличии от неё может себе позволить умиротворенно сидеть на кровати, ожидая подругу.  Они с криками выскакивают из общежития и на станцию метро бегут, потому что во времени потерялись и теперь вполне рискуют опоздать. Улицы опять встречают мерзкой моросячкой, а ещё небом, что чистого серого цвета от затянувших его облаков. Кульгавая только и делает, что смеется с Оксаны, которая вся раскраснелась и пытается утащить за собой тяжелый рюкзак и несколько пакетов вещей.  — Я блять будто с концами съезжаю, — все пыхтит Нецветаева, ускоренно ногами перебирая.  Соня же кутается в куртку посильнее, потому что на улице холодно до одури, а на платформе вокзала из-за открытого пространства ветер задувает только мощнее. Она бы вообще лишний раз задумалась, надо ли ей это путешествие до вокзала, если бы не хотела с Оксаной поделиться эмоциями от ночи с Сашей, а ещё если бы не боялась с ней вдвоем в комнате оставаться. Кульгавой думается, что бегать так бесконечно не получится, но все еще не согласна пока оставаться вдвоем с девушкой, от которой дыхание невольно замирает.  Мысли кубарем катятся по сознанию, как клубок ниток меж собой путаясь, и она чувствует жизненную необходимость наконец Оксане рассказать о случившемся, потому что сама переварить такое не сможет.  — Ты же знаешь, почему я вчера обратно к вам не вернулась? — заходит издалека, не зная, как вывалить такое сразу.  — Да перебухала ты, Сашка волосы тебе пошла держать, — раздраженно говорит Нецветаева, не понимая, к чему сейчас им эта тема, ведь и без разговоров опаздывают.  — А до этого что было, знаешь? — Соня реакции не замечает реакции на свои слова, поэтому продолжает: — ну, как она меня поцеловала…  Кажется, таких матов Москва ещё не слышала.  У Оксаны крышу сорвало до той степени, что она чуть все свои пакеты из рук не выкинула.  — А я говорила! — громко визжит, будто выиграла в лотерею.  Соня мнется и теряется, особенно когда видит, как люди на платформе начинают оборачиваться на них, шарахаясь в ужасе. Она подруге сквозь зубы шепчет «Тише», но та, кажется, даже не замечает этого.  — И как это было? Видимо не так хорошо, как с той прошлой девчонкой, потому что мы ничего не слышали.  Кульгавая краской от этих слов заливается, скоро обрывая поток мыслей подруги одной фразой: — Ничего не было, я ничего не помню, — Нецветаева удивленно уставляется на это и Соня скоро добавляет: — нет, я, конечно, не помню, но она сказала, что ничего не было. И я верю.  Милая улыбчивая женщина в форме выходит из купе поезда, объявляя, что отправка рейса будет через пару минут.  — В следующий раз жду от тебя пива, — салютует Оксана, обнимая напоследок и прячась в вагоне. 

*** 

Вагон метро лениво тащится по рельсам, шум от колес ритмично отбивается, а Соня отчего-то печально рассматривает все, что её окружает. Рядом снуют суетливо какие-то дети, дяди и тёти, их крайне заботят абсолютно неважные вещи. В наушниках на протяжении всего пути бьется музыка из любимого плейлиста, но Кульгавая ни одной песни так и услышала. В голове ворох мыслей, что плетут узлы, запутывая все только сильнее.  Появление Саши в миг перевернуло всю её жизнь с ног на голову. Эта жуткая тяга, что исходила откуда-то из нутра, была чем-то незнакомым ранее. Да, она миллион раз напивалась, кучу раз по пьяне целовалась с разными людьми и в их числе были даже девушки. Но впервые в жизни у Сонечки возникло такое сильное желание быть ещё ближе даже в тот момент, когда сознание туманится от переизбытка алкоголя, а чужое тело прижимается вплотную, не оставляя никакого пространства. Ей первый раз все ещё хотелось с утра снова прикоснуться, повторить все события заново, прокрутить это будто пленку на старой камере.  Может, дело было в том, что Кульгавая никогда не влюблялась. Ей весь этот детский трепет сердца был незнаком, пугал до чертиков. Да, возбуждение, что тянуло внизу живота, создавая приятно-болезненные спазмы ей давно было знакомо, легкая симпатия вперемешку с страстью тоже, но точно не все это волнение. Волнение, которое заставляло Соню вести себя будто она действительно глупая идиотка.  К тому же, Крючкова была девушкой и это определенно создавало тревожный звон колокола где-то в глубине головы. Не слишком навязчивый, но такой, что перестать его слышать невозможно. Дальше таких же спонтанных поцелуев с девушками у Сони не заходило. Она жила без глупых предрассудков и заявляла, что хочет вешать на себя никаких ярлыков. Желанием усердно копаться в себе и как-то самоопределяться Кульгавая тоже не отличалась. И ровно до этого злосчастного знакомства такой расклад её устраивал, а теперь все шло наперекосяк. 

***

Соню слышно раньше, чем видно, потому что она по привычке громко кричит: — Я вернулась! — стягивая с себя куртку и вешая её же на самодельную вешалку у двери в блок.  В комнату заходит мешкаясь и очень осторожно, сразу замечая Сашу, что умиротворенно что-то выписывает за столом, обложившись всеми своими книгами с иллюстрациями анатомии человеческого тела и конспектами, написанными на скорую руку на лекциях.  В комнате триста двадцать четыре напряжение пылью оседает, обволакивает каждый предмет комнатушки. Кульгавая все ещё не знает, как правильно себя вести теперь. Саша это сразу подмечает, улыбчиво щурится: — Чего как не своя? Стыдно что-ли?  Стыд. За последние сутки это слово уже въелось в подкорку мозга, впиталось резким запахом в одежду настолько сильно, что, кажется, отстирать не получится никакими средствами и порошками.  — Ну перепила, с кем не бывает, — Крючкова своими ярко-голубыми проедает насквозь и Сонечке не верится, что та полагается на эту глупую причину, которая является откровенной ложью. Абсолютно голой и ничем не прикрытой. Она имеет те глаза, что обычно заглядывают в самую душу и как на ладони могут разглядеть там истину.  — Дело не в этом, — отвечает просто потому что сказать хоть что-то нужно.  — А в том, что я девушка? — Саша чересчур смело решается на такие откровения, ведь почему-то хочется говорить с Кульгавой честно и правдиво, не прикрываясь нелепыми отмазками.  — В том, что я тебя не знаю, — выпаливает Соня, также ощущая эту острую необходимость. — Но и в этом тоже.  Крючкова раскачивается на стуле и, отвлекаясь от своей писанины, грызет кончик ручки. Рассматривает Кульгавую, что лежит на своей кровати и умиротворенно пытается взглядом прожечь дыру в потолке.  — Знаешь, вчера тебя не смущало ни то, ни другое, — звучало бы будто издевка, но голос у Саши ровный и мелодичный, даже какой-то успокаивающий. Кульгавая даже не шелохнулась на эти слова, не отвлекаясь от разглядывания побелки, а Саша продолжает: — Подумай об этом.  И она снова возвращается к тетрадям, а Соня слышит противный скрип ручки по бумаге, ровное дыхание и шелест от переворачиваемых страниц.