Аристократка

— Ну что ты хромаешь, как больная лошадь? Кто тебя вообще на эту роль утвердил?  — Так вы же и утвердили, Неждан Петрович, — проблеяла я, сокрушенно склонив голову.  Стокилограммовая туша неожиданно развернулась на мыске, сделала плие и вспорхнула по сцене.  «Обожравшийся воробей,» — восхищенно подумала я.  — Так, всё, — он хлопнул в ладоши, возвысив голос, — репетируем сцену у балкона!  А сам, накинув огромную шаль и подбоченясь, начал прохаживаться внизу на манер дуэньи.  Пробираясь за сценой к декорациям, я запуталась в проводах, как муха в паутине, за что получила жест ребром ладони по горлу от электрика/осветителя/рабочего сцены Игоря. Он у нас был один на всех, поэтому все его ужасно боялись. Без него Неждан Петровичу пришлось бы самому лезть по лестнице менять сгоревшие лампочки.  Когда наконец по шаткой конструкции, собранной Игорем, я долезла до второго этажа и, вся взмокшая, высунулась в окно декорации, Неждан Петрович уже нетерпеливо притоптывал внизу, рядом с несчастным Ромео.  — О, горе мне! — заревела я, простирая руки.  — Нет! Нет! Вопишь, как иерихонская труба. Нежно! Влюблённо! — Сами вы вопите! — прошептала я. Голова после рабочего дня и вечерней репетиции болела просто адски.  — …Как ты попал сюда? Скажи, зачем? Ведь стены высоки и неприступны. Смерть ждёт тебя, когда хоть кто-нибудь из демонов тебя здесь встретит нынче… — Нет! Нет! Какие демоны?! …Тебя здесь встретит из моих родных! Текст учи, бестолочь! Через два дня премьера! …Всё, на сегодня закончили!  

***

Дома меня встречал любимый муж с распростёртыми объятьями:  — Шляешься где попало, а посуда не мыта! — Да я не где попало. Я же в театре, — принялась оправдываться я.  — А кто котлеты будет жарить? Сама фарш разморозила, уже сутки тухнет! — Да я быстро, только руки помою.  — Ну да, руки помою, чаю попью… А массаж мне вчера никто не сделал! А у меня ноги болят! Да пропади ж ты пропадом! Я уже хотела заорать и швырнуть ему в лицо этот фарш с вопросом, что сначала: пяточки ему погладить или котлет нажарить? Но тут вспомнила, что я же наследница древнего рода, аристократка и всё такое. И пусть меня захватил в плен какой-то Змей Горыныч, я не должна опускаться до его уровня.  Выпрямив с хрустом спину и одарив Змея холодной улыбкой, я ответила: — Да, дорогой! — Что - да? — опешил Змей.  Не удостоив низкорождённого ответом, я прошествовала мимо, подобрав двумя пальцами подол воображаемого платья. На кухню. Жарить котлеты из протухшего размороженного со вчерашнего дня фарша. А руки можно и там помыть.  Освобождая раковину от скопившейся горы грязной посуды, я повторяла мысленно: утончённость, изысканность, благородство. Змей тёрся рядом, наливая себе чай, так и норовя ущипнуть меня за задницу. Я утончённо не реагировала.  — Ты меня не любишь! — обиженно заявил Змей.  «Почему это?» — хотела возмутиться я, но благоразумно промолчала. Внезапно отключилось электричество. Хорошо, что котлеты были уже пожарены, оставалось накрыть на стол. Вечер при свечах навеял романтическое настроение. — А хочешь, я тебе свои стихи почитаю?  — Какие еще стихи? Я что твои стихи жрать должен после работы? И так всю неделю на макаронах! Мне оставалось только виновато вздохнуть.  — И давай уже это, завязывай со своим театром! А то я тебя дома не вижу почти. Мама спрашивает, когда внуки будут. Рубашки опять же не глажены… в общем, завязывай. Отыграешь премьеру и адью своему борову-режиссёру скажешь!  У меня получилось только кивнуть в ответ, сцепив зубы. Я и сама хотела уйти, чтоб не позориться. Всё-таки любительский театр — это не моё. Займусь гвоздестоянием, давно собиралась. Любимый муж, наевшись, захрапел, электричество включилось, и я опять перемыла посуду, сложила белье в стиральную машинку, перегладила высохшее за день, пришила к рубашке пуговицу, посмотрела новости, сходила в душ. И оставшиеся три часа спала мирно, как младенец. 

***

День прошёл спокойно, только девчонки из бухгалтерии оглядывались, проходя мимо моего стола.  — Что-то у меня давление опять подскочило, — пожаловалась начальница. — Магнитная буря, наверно. Вот даже кажется, что у тебя платье дымится.  — Всё в порядке, Назгуль Хиразитдиновна. Я тружусь в поте лица, вот пот и испаряется от жары.  Разговор перешел на то, что жарко нынче летом, как в пекле. И не повезло же тем москвичам, у кого дачи нет…

***

Неждан Петрович от нетерпения пританцовывал по сцене танец маленьких лебедей. — Ну что, выучила роль? — набросился он с порога, — Облажаешься на репетиции - выгоню. Софью Павловну поставлю.  Софья Павловна, очкастая интеллигентная девица в летах около пятидесяти, игравшая кормилицу Джульетты, испуганно заморгала.  — Ладно, — процедила я сквозь зубы.   — Ты мне глазками не сверкай! Работать надо! Трудиться! Не позволяй душе лениться, гони ее из дома прочь! — процитировал он. — И линзы свои красноглазые сними, чтоб на премьере завтра я их не видел! Поняла? — Поняла.   — Где твоя грация? Ковыляешь, как утка. Худеть надо, худеть! А то скоро декорация не выдержит, будешь платить за ремонт оборудования! Полезай наверх. Репетируем сцену у балкона!  Залезая на второй этаж по лестнице, я внезапно почувствовала на своей филейной части весьма недвусмысленный шлепок и ахнула, едва не потеряв равновесие. Игорь мерзко ухмылялся, словно ничего не случилось.  — Нет! Нет! Нет! Спускайся! — Неждан Петрович прыгал и чирикал, прыгал и чирикал во все горло. — Я сейчас Игоря на твоё место поставлю! Даже он сыграет страсть убедительнее.  — Ага, бутылку водки ему поставьте под балконом, тогда точно убедительно страсть сыграет! — Молча-ать! — разошёлся режиссёр. Внезапно под потолком послышалась возня, потом вскрик и прямо перед нашими лицами, подпрыгивая, как чёртик на верёвочке, закачались ноги Игоря в грязных кроссовках. Только подпрыгивал он на верёвке, затянутой за шею.  Неждан Петрович завизжал тоненько, по-индюшачьи. Остальные бросились врассыпную — вызывать скорую, искать стремянку. Кто-то полез наверх, чтоб перерезать верёвку. Слава прародительнице Лилит, на меня никто внимания не обращал. Щелчок пальцев, и… с колосников сорвался длинный шест. Пролетев расстояние до сцены вертикально, он вонзился в трухлявые доски, пригвоздив Неждан Петровича насквозь, точно бабочку булавкой.  Прав был папаша Вельзевул, когда мы прогуливались с ним по ночной Москве год назад перед свадьбой. «Не связывайся ты с людьми, доча, — вещал мне нелюбящий адский отец, — от них одни неприятности». Прав был, ой, прав. А я, дура романтичная, купилась на возможность реализовать свой творческий потенциал, до которого в Аду никому дела не было. Вот и расхлёбываю теперь большой ложкой.  Неждан Петрович напоминал жирного бройлера на вертеле, у меня аж слюнки потекли. Не люблю сырое мясо, а вот поджаренное до хрустящей корочки… да с дымком… м-м-м… Занавес занялся с правой кулисы, его край так красиво обугливался, рассыпая искры, что я аж засмотрелась. Хороша, хороша, чертовка! Умею перформанс навести!  При виде сцены, объятой пламенем, ностальгия пронзила моё нежное сердечко. Домой, скорее домой! Кто-то ездит в Турцию погреться на солнышке, а для меня ничего милее нет адского огня, да с серным запашком. Забыть про городскую вонь выхлопных газов, волосатых бомжей, тухлых свалок, очиститься и возродиться!  Жаль, что я уже не увижу, как муж, доедая последнюю котлетку прямо из холодильника, вдруг захрипит, схватится за шею, пытаясь понять, отчего вдруг воздух перестал поступать в его жирное тело, упадёт на пол и начнёт биться в конвульсиях, расшвыривая ногами стулья. Спустя пятнадцать минут агонии он будет валяться в луже мочи с вываленным чёрным языком, покрытый багровыми пятнами синяков. Кураре нынче неоправданно дорог — инфляция, все дела, но для любимого мужа ничего не жалко!

***

Пролетая над Москвой, я бросила последний взгляд на город — красив, собака, умеет притворяться belle vue , но для тех, кто видит его гнилую суть, дело не в размере. Если вы понимаете о чём я. Adieu.