Still life

Джэхён появился на пороге квартиры Доёна в начале третьего ночи, когда Доён собирался ложиться спать. — Чону у тебя? — спросил он, привалившись плечом к дверному косяку, хотя оба они знали, что у Доёна Чону делать нечего. Выглядел Джэхён — краше в гроб кладут. — Тебе без грима можно зомби играть, — сказал Доён, не удостоив его ответом, и тут же кивнул в сторону коридора: — Проходи. Он подозревал, что предшествовавшие этому драматичному появлению два дня и две ночи он провёл на улице. — Я останусь у тебя до утра? — спросил Джэхён. — До утра всего пара часов, — заметил Доён. За маской недовольства он пытался скрыть тревогу. Он ни за что не смог бы отказать Джэхёну — это было бы нечестно, ведь Джэхён всегда был так добр к нему. Доброта эта казалась малообъяснимой с точки зрения здравого смысла: они — вроде как — соперничали за внимание Чону. «Вроде как» — потому что на самом деле Чону выбирал не между ними двоими, а между жизнью, в которой его кто-то любил, и чем-то другим, неким другим миром, где не существовало никакой любви, где он был одинок, хотя вокруг всегда были люди, где время для него словно останавливалось и в бесконечной ночной пустоте сверкали призраки его мечты, которой он не мог достичь и от которой не мог отказаться. В жизни Доёна Чону появлялся вспышкой неоновых огней, ярким сновидением, а потом исчезал, всегда так внезапно, что, даже изучив его повадки, Доён каждый раз не мог поверить, что это случилось снова. На память от него оставались запах сигарет и царапины на руках, которые Чону, к восторгу Доёна, в каждую их встречу вырисовывал на его коже. Когда это произошло в первый раз — когда Чону исчез, оставив его с исцарапанными руками и с мечтами о чём-то большем, — эти порезы, которые казались Доёну письменами любви, пока Чону был рядом, вдруг превратились в отвратительные, болезненные, уродующие отметины. Они пугали Доёна так сильно, что он не мог найти в себе силы, чтобы даже посмотреть на них, не то что обработать, и тогда Джэхён впервые помог ему. Он промыл раны, смазал обеззараживающей мазью и перевязал один особенно глубокий порез, от вида которого у Доёна холодело где-то в желудке. Потом они сидели плечом к плечу, и Джэхён ждал, пока Доён успокоится, отвлекая его разговорами, утешая своим присутствием. Он сказал Доёну, что тот может звонить ему в любое время дня и ночи (Доён знал, что нельзя пользоваться этим приглашением, но иногда звонил, когда становилось совсем нестерпимо, и Джэхён всегда выслушивал его). Зачем Джэхён с ним нянчится, Доён не понимал, а спрашивать казалось неуместным. В глубине души он боялся, что доброта Джэхёна рассеется, как волшебство, если попытаться её объяснить, а без неё Доён бы не выжил. Про себя же он решил считать, что Джэхён просто добр по натуре, без каких-либо скрытых причин. Может быть, это даже было правдой. Джэхён заснул на диване в гостиной — Доён даже не успел напоить его чаем. Накрыв его пледом, Доён какое-то время сидел рядом на полу, в прострации глядя в стену. Ему немножко хотелось, чтобы Джэхён спал вместе с ним и тогда им обоим было бы кого обнять. Впрочем, наутро, когда Доён проснулся в своей кровати, его желание уже стало реальностью: Джэхён спал с ним рядом, обняв его поперёк живота и уткнувшись носом ему в плечо. Он так и не разделся, не снял даже кожаную куртку, пропитанную запахом дождя и сигарет Чону, и этот запах тревожил Доёна во сне. Повернувшись на бок, он обнял Джэхёна в ответ. Тот даже не пошевелился. Доён боялся, что он уйдёт не попрощавшись, и потому закрыл входную дверь изнутри и спрятал ключ в кармане старого пальто, висевшего в шкафу. На самом деле, Джэхён сбегать не собирался. Он проснулся под вечер и сразу пришёл на кухню, где Доён, не зная, чем заняться, готовил кексы. Куртка всё ещё была на нём. — Привет, — сонно пробормотал он и устроился на стуле у окна, за которым в ранних осенних сумерках вот-вот должны были зажечься фонари. Его волосы нелепо топорщились с одного бока, а на щеке отпечаталась подушка. Должно быть, он проспал весь день в одной позе, не заметив ни момента, когда Доён выскользнул из-под его руки, ни того, как звонил телефон в кармане куртки, пока Доён не отключил его. Доён чувствовал, что должен как-то помочь ему, но как — он не знал, поэтому сосредоточился на простых действиях: достал тарелку и, зачем-то протерев её полотенцем, положил в неё только что приготовленное мясо с овощами. — Тебе нужно поесть, — сказал он, поставив тарелку перед Джэхёном, и вдруг почувствовал себя глупо. Себе Доён налил чай и, чтобы не смотреть на Джэхёна, уставился в чашку. — Спасибо. Ты так добр ко мне, — улыбнулся Джэхён, и Доён так смутился, что не смог даже ответить (ему казалось, что этой благодарности он не заслужил). Джэхён ел механически, отрешённо глядя в окно, хоть и сказал «очень вкусно» целых два раза. Доён чувствовал себя рядом с ним неловко — их связывало слишком много воспоминаний, которые не вписывались в уютный, подчёркнуто нормальный интерьер квартирки Доёна. Казалось, они не смогут преодолеть эту неловкость и заговорить о чём-то важном, но потом, когда Доён достал кексы, и они вместе выпили чай, и Джэхён помог ему прибраться на кухне, — когда после всего этого неловкость между ними стала совсем невыносимой, Джэхён поймал руку Доёна за руку и, развернув её ладонью кверху, задрал рукав серой домашней кофты. Доён рванулся прочь, но Джэхён удержал его, и он покорно замер и позволил Джэхёну рассмотреть царапины — в основном, неглубокие, все разной степени свежести. — Эти ты нанёс сам? — спросил Джэхён. — Да. Мне кажется, что он рядом, когда я делаю это, — объяснил Доён тихим, надломленным голосом. — Ты знаешь, в последний раз это ощущение было такое реальное, что мне стало страшно. Я подумал: может, я всё-таки схожу с ума? Или — а вдруг… вдруг он умер и пришёл ко мне, ну, вроде как, призраком? Джэхён отпустил его руку, и она бессильно упала вдоль тела. После этого неловкость между ними исчезла и всё стало казаться само собой разумеющимся: то, что Джэхён наконец-то снял куртку, и что Доён дал ему свой домашний костюм и полотенце, и Джэхён пошёл в душ, и было совершенно ясно, что он останется как минимум ещё на одну ночь. В последний раз они видели Чону в клубе, куда он пригласил их «просто повеселиться втроём», предложив это так невинно, как умел только он. Они сидели на двух диванчиках, Доён вместе с Джэхёном, Чону — напротив, его рука лежала на столе, и Доёну постоянно хотелось дотронуться до неё, но он боялся, что на самом деле Чону предпочёл бы, чтобы это сделал Джэхён, и потому так ни на что и не решился. — Хочу танцевать, — Чону притворно надул влажно блестящие розовые губы. Его взгляд был внимательным и холоднее, чем обычно. Они вскочили со своих мест одновременно. Чону выбрал Доёна, сделав его счастливейшим человеком на свете в это мгновение и на несколько минут после, пока Доён обнимал его, вдыхал его запах — запах сигарет, сладкой жвачки и озона. Доён ловил его взгляд, но тут же отводил глаза и смотрел на его губы, кусая свои собственные, мечтая (несбыточно) о поцелуях. Его тело дрожало от напряжения. Он не знал, чувствовал ли это Чону — может быть, его дрожь была вовсе не так заметна, как ему казалось. Чону успокаивающе гладил его по спине и любовно заправлял волосы ему за ухо, а потом, как-то незаметно подведя обратно к столику, поманил жестом всё ещё сидевшего там Джэхёна (Доён подумал, что сам бы на его месте ушёл) и передал Доёна ему. Руки Джэхёна, успокаивающе тёплые и тяжёлые, обхватили его запястья, словно готовясь удержать его, если Доён вдруг попытается сбежать, но тот только бросил на Чону непонимающий взгляд. — Хочу увидеть, как вы танцуете вместе. Руки Джэхёна переместились ему на талию и мягко прижали к себе. Доён автоматически приобнял его за плечи, не чувствуя в этот момент совсем ничего. Джэхён увлёк их обоих в толпу других людей, и медленный танец уносил их куда-то всё дальше. У Доёна кружилась голова. Каждые несколько секунд он смотрел на Чону, который наблюдал за ними, улыбаясь уголками губ, и с каждым разом, из-за головокружения, ему становилось всё труднее находить его взглядом. А потом он забылся в руках Джэхёна. Прильнул к нему всем телом, вдыхая тягучий, сладковато-пряный аромат его парфюма, и закрыл глаза. Его тепло окутывало Доёна. На совсем короткое время он позволил себе не думать о Чону и о ранах на руках, не думать вообще ни о чём, кроме объятий Джэхёна и того, как хорошо было в них. Руки Джэхёна ненавязчиво гладили его спину. Его губы коснулись виска Доёна, скользнули по щеке вниз, к уголку губ, и как-то само собой вышло, что Доён приоткрыл рот и позволил себя поцеловать. Это было похоже на мимолётный сон. Когда же он закончился и Доён открыл глаза, Чону уже исчез. Резко остановившись, Доён ещё искал его глазами. На его руках начинали болеть порезы, старые и новые, те, которые оставлял на нём Чону, и те, которые он сделал сам. — Он ушёл, — сказал Джэхён и погладил его по голове, словно маленького ребёнка, как часто делал Чону. Доён неверяще уставился на него. Джэхён выглядел спокойным — он знал, что всё произойдёт именно так. В глубине души Доён, должно быть, знал это тоже, но всё равно почувствовал себя преданным. Вырвавшись из рук Джехёна и не пытаясь сдержать слёзы, он бросился прочь. — Не уходи! — Джэхён крикнул ему вслед, но удержать не попытался. — Когда я пришёл в клуб, вы были уже вместе, — заметил Доён, вспоминая ту ночь, кажущуюся такой неправдоподобно далёкой, хотя прошло всего три дня. — Вы сговорились обо всём заранее? — Не совсем. Чону просто сказал, что хочет, чтобы мы подружились. Что ты выглядишь одиноким, и я должен позаботиться о тебе, если ему снова придётся уйти, — он замолчал. Потом повторил: — «Придётся уйти». Он так и сказал. — А ты? — спросил Доён. — Что ты думал об этом? Джэхён пожал плечами. Он смотрел на Доёна совершенно спокойно. В его лице, глазах и намёках на готовые вот-вот проступить ямочки на щеках угадывалась доброжелательная улыбка. — Мне нравилось держать тебя в объятиях, — просто сказал он. — Ты был таким хрупким. Тебя хотелось защищать, как и его. И, когда ты расслабился и прильнул ко мне, мне показалось, что с тобой у меня это может получиться. В отличие от него. Глупо, конечно, было так думать. Никто не может спасти нас от нас самих. Словно в подтверждение своих слов, Джэхён взял его за руку, скользнул пальцами под рукав кофты и погладил изрезанную кожу так нежно, что по телу Доёна пробежала дрожь. В ответ Доён отзеркалил его жест, поймав его запястье и проведя по нему кончиками пальцев. Его кожа была чистой. — Он никогда не оставлял на тебе порезов? Джэхён покачал головой. — Я бы не позволил. Я хотел, чтобы он прекратил это делать, а не поддерживать его в этом безумии. Доён сглотнул. Ему хотелось спросить, винит ли Джэхён его в чём-либо, считает ли безответственным или слабовольным за то, как легко он поддался этому странному очарованию нездоровой стороны личности Чону. Но спросить он не решился. Поймав его за подбородок, Джэхён заставил его приподнять голову. Доён испуганно взглянул ему в глаза. — Помнишь, как мы танцевали? — спросил Джэхён, а Доён вспомнил только то, как они целовались, и даже несмотря на память о последовавшей за этим боли воспоминание было приятно волнующим. — Помню. — Пообещай мне, что перестанешь резать себя, — попросил Джэхён. У Доёна перехватило дыхание. Он не хотел обещать и не хотел прекращать. Но он смотрел в глаза Джэхёна, и чем дольше длилось его молчание, тем яснее он видел, как что-то исчезало из них, словно угасал последний луч солнца, и этот взгляд, в котором теперь читалось поражение, заставил Доёна сказать: — Обещаю. Джэхён резко и удивлённо вздохнул. Отстранённо Доён подумал, что понятия не имеет, как он сможет сдержать своё обещание, но нарушить его было нельзя. — Спасибо, — прошептал Джэхён. Он скользнул ладонью по щеке Доёна вверх, провёл кончиками пальцев по виску и запустил пальцы ему в волосы. Это было приятно, и Доён невольно подался на его руку. Ему вдруг представилось, что всё это — продолжение их танца. Всё это было бы, если бы Доён не сбежал: они поехали бы в ту ночь к нему, и Джэхён попросил бы его не резать себя, и он точно так же согласился, а потом сидел бы перед ним с бешено бьющимся сердцем, ожидая, что Джэхён сделает дальше. Джэхён поцеловал его. Словно в награду за обещание или, может быть, просто потому, что это как будто подразумевалось ситуацией. Доён послушно закрыл глаза и позволил себе ещё раз раствориться в нежности этого ощущения. Джэхён целовал его шею, виски и мочки ушей. Снял с него футболку и целовал его плечи и грудь, подолгу лаская ртом соски. Доён изо всех сил пытался не стонать, но стоны всё равно прорывались сквозь сжатые зубы. Это его смущало. Обняв Доёна за спину, Джэхён уложил его на диван. Внезапно оказавшись под ним, почувствовав его тело между своих ног, Доён испуганно зажмурился. Он схватился за плечи Джэхёна судорожно сжатыми пальцами, пока Джэхён успокаивал его всё новыми и новыми поцелуями. Джэхён шептал ему на ухо ласковые пошлости. Шептал: «Мой мальчик. Этой ночью я сделаю тебя своим». Дразнил: «У тебя такие милые маленькие соски». И ещё: «Спорим, этой ночью я заставлю тебя стонать по-настоящему?» Это казалось глупым, но возбуждало до того, что перехватывало дыхание. Доён натянуто усмехался, старался не показывать, как ему это нравится, но Джэхён наверняка всё понимал. От волнения заледенели пальцы. Доён хотел прикоснуться к Джэхёну, прижать ладони к его коже и провести ими под футболкой, но не решался из-за того, какими холодными были его руки. Как-то догадавшись и об этом, Джэхён поймал их и согрел своим дыханием и поцелуями. Доён перестал сдерживать стоны, когда почувствовал его тело под своими руками. Сердце Джэхёна билось быстро, но всё же медленнее, чем у Доёна. Под кожей ощущалась успокаивающая сила мышц. Доёна охватило любопытство: ему захотелось узнать чужое тело целиком, во всех деталях. Он провёл пальцами по груди Джэхёна и коснулся твёрдых сосков, заставив застонать и его тоже. Спустившись вниз, нащупал пупок и дорожку жёстких волос, ведущую под пояс штанов, но не решился проследить её целиком, лишь чуть скользнул пальцами под резинку трусов, в манящее тепло, и тут же убрал руку. Джэхён к этому времени раздел его полностью. Это произошло так естественно, что Доён опомнился, только когда почувствовал, как чужие руки коснулись чувствительной кожи с внутренней стороны бёдер и развели их в стороны. Доён ахнул, но не попытался закрыться. Джэхён теперь мог ласкать и целовать всё его тело, и он делал это без малейшей тени стыдливости. Он касался пальцами и губами тех мест, которые ему чем-то нравились: пупка, коленей, острых бедренных косточек и худых боков, и терпеливо выяснял, что нравится самому Доёну. А ему нравилось всё — его кожа под руками Джэхёна стала такой чувствительной, словно он всю жизнь только и ждал, когда к нему будут прикасаться так, как это делал Джэхён. Забыв о смущении, Доён стонал и вскидывался, хватаясь за плечи Джэхёна, когда ощущения становились слишком сильными. Оставив несколько осторожных укусов на его бедре, Джэхён заставил его развести ноги шире и — провёл языком между его ягодиц. — Нет!.. — потрясённо выдохнул Доён, приподнявшись на локтях. Джэхён остановился, однако не дал Доёну свести ноги. Он принялся вновь водить губами по внутренней стороне его бедра, и оба они знали, где закончится череда его поцелуев. Когда Джэхён коснулся входа в его тело кончиком языка во второй раз, Доён только всхлипнул, беспомощно и сладко. Джэхён лизал его неторопливо и умело. Запустив пальцы ему в волосы, Доён перебирал пряди и неосознанно прижимал его голову к себе. Он настолько забылся в своём удовольствии, что без стеснения просил Джэхёна повторить какое-нибудь движение или сделать что-то, чего ему хотелось, и говорил — мурлыкал — шептал, какие ласки ему особенно нравились. К тому времени как Джэхён вошёл в него, Доён был уже совершенно расслаблен и мало что соображал от желания. Он даже не попытался зажаться, и член Джэхёна легко проскользнул в него. Вопреки ожиданиям Доёна, это не было ни больно, ни страшно и казалось продолжением предшествовавших ласк. Джэхён двигался в нём всё с той же дразнящей неспешностью, входя в него глубоко, заставляя Доёна плакать от слишком сильных ощущений. Он успел полностью раздеться, и теперь его горячее сильное тело (Доён с удивлением понял, что ему нравится чувствовать чужую силу) вжимало Доёна в диван и тёрлось о него кожей к коже. Доён дрожал от изнеможения. Ему казалось, что он не выдержит больше, и он невольно потянулся к своему члену, чтобы быстрее кончить, но Джэхён перехватил его руку и прижал её к подушке над головой. Доён вопросительно взглянул на него, и Джэхён мотнул головой. — Я хочу, чтобы ты кончил, не притрагиваясь к себе. Только от моего члена. Доён захныкал, но противиться не стал. Ему нравилось, что Джэхён решил всё за него. Нравилось быть в его власти и ощущать его член так глубоко внутри. Ещё больше ему нравилось тягучее, сводящее с ума удовольствие, которое медленно нарастало, пока в какой-то момент не взорвалось ослепительной, стирающей все мысли вспышкой, заставив Доёна плакать. Той ночью, когда они лежали в темноте на пахнущей чистотой кровати Доёна и курили одну сигарету на двоих, Доён спросил: — Как ты думаешь, он хотел, чтобы всё было так? Он чувствовал себя очень счастливым и очень несчастным одновременно, и ему казалось, что ответ на этот вопрос помог бы ему решить, что именно он должен испытывать. — Не думаю, что он был бы против, — ответил Джэхён. По его тону Доён слышал, что он не хотел говорить об этом, и был, наверное, прав: гадать, что происходило у Чону в голове, было делом неблагодарным. На следующее утро они сидели в любимом кафе Доёна, где подавали самый вкусный кофе и настоящие круассаны, говорили о всякой ерунде, и Доён постоянно натягивал на шею ворот свитера, чтобы спрятать засос, а Джэхён наблюдал за ним с едва уловимой сытой улыбкой. — Не смотри на меня так, — не выдержал Доён. Он неосознанно коснулся маленького синячка кончиками пальцев, и это прикосновение доставило ему удовольствие. — Как? — Как будто я дополнение к твоему завтраку. Джэхён рассмеялся. — Просто ты мне нравишься, — перегнувшись через стол, он погладил Доёна по щеке и скользнул рукой под воротник. Доён отпрянул, словно пальцы Джэхёна обожгли его. — Не делай так! — возмутился он. — Почему? — тон Джэхёна был совершенно невинным. — Здесь же люди! — И что? Доён покачал головой. — Не делай, — повторил он, и Джэхён с тихим вздохом кивнул. Остаток завтрака они обсуждали новости и играющую в кафе музыку, и всё так же между делом Джэхён сказал: — Мы можем пока жить у меня или у тебя. Ты как хочешь? Доён замер и даже перестал жевать. Он вдруг вспомнил вчерашнее обещание и осознал, что выполнить его будет проще, если Джэхён будет рядом. — Наверное, лучше у меня, — решил он. Он часто мечтал о том, чтобы Чону жил у него. Теперь эти мечты перекинулись на Джэхёна: Доён представил, как они будут делать всё вместе. Как Джэхён будет возвращаться, принося с собой запах осени и, может быть, говоря что-то вроде «Я дома». От этих мыслей Доёну стало тепло и захотелось улыбаться, и он тут же спрятался за чашкой кофе, боясь, что Джэхён заметит это глупое выражение на его лице и захочет узнать причину. Жить с Джэхёном оказалось легко. Его присутствие ощущалось так естественно, что иногда Доён почти забывал о нём. Но в минуты, когда Доёну становилось грустно, Джэхён всегда замечал это и неизменно оказывался рядом, обнимая, отвлекая разговорами или уводя в постель. Доён мог бы сказать, что счастлив. Лишь иногда его охватывало подленькое чувство ирреальности, и тогда он задавался вопросом: делает ли Джэхён всё это потому, что в глубине души верит, что этого от них хотел Чону? А сам Доён — он почему это делает: ради себя, ради Джэхёна или, опять-таки, ради Чону? Он гнал эти мысли. Впервые за долгое время жизнь не казалась ему чем-то невыносимым, и меньше всего он хотел, чтобы всё вернулось к прежнему состоянию. Время от времени они приходили в квартиру Джэхёна забрать что-нибудь из вещей и полить одиноко стоящий цветок с раскидистыми листьями. — Нужно будет найти для него место у меня, — неуверенно сказал Доён и тут же понял, что говорить этого не стоило: то, что между ними происходило, не могло продолжаться вечно, и оба они это знали, хоть и не говорили вслух. В тот раз, в ответ на его слова Джэхён кивнул, однако больше они об этом не вспоминали. Уходя, Джэхён оставлял в двери записку для Чону, но каждый раз она оставалась нетронутой. «Живу у Доёна», — было в ней, и рядом пририсована кроличья мордашка. — Часто он у тебя ночевал? — спросил Доён как-то. — Иногда, — уклончиво ответил Джэхён, и больше они эту тему не продолжали. На тумбочке у кровати Доён нашёл браслет Чону — разноцветные молочные бусины пастельных тонов. Доён попытался взять его, но браслет оказался порван, и бусины посыпались на пол. Испугавшись чего-то, что было невозможно рационально объяснить (прикосновение к бусинам напомнило ему, как он касался этого браслета на руке Чону, и ему вдруг представилось, что рассыпавшиеся бусины — это его воспоминания, которые он может потерять), он ахнул и принялся собирать бусины, складывая их в карман. В комнату зашёл Джэхён. Опустившись на корточки, он принялся помогать. — Браслет порвался, и он оставил его здесь, — Джэхён протянул собранные бусины. Положив их на ладонь, Доён погладил их каким-то любовным движением, как гладил бы кожу Чону. Джэхён наблюдал за ним — Доён часто чувствовал на себе его взгляд, доброжелательно-изучающий, как будто Джэхён пытался понять его лучше, чем Доён понимал сам себя. Под этим взглядом Доён неизменно смущался. Он прятал глаза или, наоборот, смотрел в ответ с вызовом, и тогда Джэхён отворачивался. — Нужно будет починить его, — сказал Доён и потом, неожиданно для себя, добавил: — Я часто сам не знаю, что чувствую. Как будто всё внутри меня обратилось в хаос. Ничего не ответив, Джэхён обнял его и прижался губами к его виску. От этого стало немного легче. В квартире Джэхёна было мало мебели. Широкий матрас на полу в спальне. Рядом — тумбочка с ночником под витражным абажуром. Старый кухонный гарнитур, явно доставшийся от прошлых владельцев квартиры. Громоздкий обеденный стол с двумя стульями в гостиной. Большая тумба, переделанная из деревянного ящика, на ней — виниловый проигрыватель, а в самой тумбе — пластинки, целая коллекция: вперемежку старые, в истрёпанных бумажных конвертах, и совсем новенькие. А кроме этого в квартире был только единственный узкий шкаф-пенал, в котором одиноко висел тёмно-серый костюм. Все остальные вещи хранились в коробках, аккуратно сложенные или сваленные в беспорядке. У стен шаткими пирамидами стояли книги. Угол, в котором стоял проигрыватель, был покрашен в глубокий винный цвет. Доён остановился перед ним, чтобы сфотографировать. — Красивый цвет. Хочу тоже что-нибудь такое в свою квартиру. Плед, может быть, или кресло. — Чону тоже нравился. Я всё думал, что нужно сделать ремонт, но никак не мог придумать, как должна была выглядеть квартира после. Этот угол — единственное, на что хватило моей фантазии. — Красиво, — повторил Доён. — А пластинки? Это всё ты собирал? — Да. Много лет. Там есть классика, которую мне в детстве включали родители. Джаз и блюз, которые я слушал в школьные годы. Много фортепиано. Кое-что из старого рока и старой попсы. Немного современных исполнителей. Много… — Джэхён сделал паузу, чтобы поймать взгляд Доёна, — музыки для секса. Доён закатил глаза, однако его щёки загорелись. — Хочешь что-нибудь послушать? — спросил Джэхён, огладив его бёдра. Он включил что-то медленно и мелодичное. Под переливы фортепианной мелодии хрипловатый женский голос, которому вторил саксофон, печально пел о любви и томно — об одиночестве. Поймав Доёна за талию, Джэхён прижал его к себе и начал медленный танец. — Это глупо, — фыркнул Доён и тут же рассмеялся. Его охватила лёгкая эйфория. Собственная жизнь показалась ему невесомой, как пёрышко на ветру; они плыла по воздуху куда-то без цели, и его это устраивало. — Но тебе же нравится. Руки Джэхёна скользнули по его спине, заставляя Доёна приникнуть к нему всем телом. Такая близость для Доёна теперь прочно ассоциировалась с сексом. Запах Джэхёна, его крепкие плечи, которые Доён уже привычно сжимал, тепло его тела — всё это наводило на определённые мысли. Отступив на шаг, Джэхён внимательно оглядел его. — У тебя такая красивая шея. Зачем ты всё время её прячешь? — спросил он, как будто сам не знал, и расстегнул верхнюю пуговицу его рубашки. Доён рвано вздохнул. — Ты знаешь, зачем, — сказал он, прижав ладонь к основанию шеи, где красовался большой фиолетовый засос. Джэхён убрал его руку и неторопливо, в такт музыке, поцеловал один за другим костяшки пальцев. Другая его рука лежала на бедре Доёна, заставляя продолжать танец. Снова подведя Доёна вплотную к себе, он отогнул ворот его рубашки и впился ртом в синяк. Доён протестующе застонал, однако боль, вызванная этим поцелуем, отозвалась дрожью удовольствия. — Он так никогда не пройдёт! — И пусть. Думаешь, я не вижу, как ты постоянно гладишь все следы на своём теле, которые я оставляю? Доён смущённо потянулся рукой к воротнику, собираясь застегнуть его обратно, но Джэхён снова перехватил его руку. — Хочу, чтобы ты ходил с расстёгнутым, когда мы вместе. — Да? А чего ещё ты хочешь? — насмешливо поинтересовался Доён. — Иди к чёрту. Пропустив последнюю фразу мимо ушей, Джэхён снова приобнял его и шепнул: — Всегда хотел минет под эту песню. Доён хохотнул от его наглости, однако даже не попытался воспротивиться, когда руки Джэхёна легли ему на плечи и, мягко надавив, заставили встать на колени. Под одеждой тело Доёна пылало. Он не умел заглатывать член целиком, но ему нравилось брать его в рот, скользить губами по шёлковой коже и обводить языком, как в поцелуе. Джэхён в это время перебирал его волосы и хвалил его, говорил, какой он молодец и как с ним хорошо, и это тоже было приятно. Доён очень любил, когда его хвалили. Закрыв глаза, он сосредоточился на ощущениях и вкусе. В окно светило яркое осеннее солнце, и его лучи проникали яркими золотыми пятнами через плотно сомкнутые веки, словно он плыл куда-то по красно-золотой реке. Доён тихо постанывал от возбуждения. Когда они занимались сексом, неважно как, Джэхён не разрешал ему прикасаться к своему члену — это было что-то вроде игры, и Доён охотно подчинялся её правилам. Но никто не запрещал ему ласкать всё остальное своё тело, и он сжимал свои бёдра, гладил живот и, расстегнув рубашку, осторожно катал и мял свои соски, невольно думая, что Джэхён прав, что они маленькие и, наверное, милые. Вытащив член из его рта, Джэхён с откровенным стоном кончил ему на лицо, забрызгав его от лба до подбородка. Немного спермы попало на губы, и Доён слизал её. Джэхён опустился перед ним на пол, достал бумажные салфетки и принялся вытирать его лицо неторопливыми, ласковыми движениями, а Доён в ответ тянулся к его рукам и целовал, когда они оказывались возле его губ. Он был так счастлив в этот момент, что не думал о Чону. Позже, ночью, за это счастье его настигло не то чтобы раскаяние — скорее, его мучила невозможность совместить два разных счастья: одно, ослепительное и болезненное, которое он испытывал с Чону, и другое, медово-тягучее и сумрачное, похожее на утешающий сон, которое принёс с собой Джэхён. В глубине души Доён понимал, что ему предстоит решить, какое из них «настоящее», и что о выборе этом он в любом случае будет горько сожалеть. У Джэхёна был ключ от квартиры Чону — маленькой вечно холодной комнатушки над круглосуточным магазинчиком, из которого просачивались запахи просрочки, сырые сквозняки и тараканы. Вывеска цедила сквозь окно красноватый тусклый свет всю ночь напролёт. Внизу, на улице в это время шатались чьи-то тени, бесприютные среди спящего мира. Джэхён заходил туда время от времени — убедиться, что ничего не изменилось, что квартирка всё так же необитаема, если не считать тараканов, что Чону был здесь когда-то, но бог знает когда, и когда-нибудь вернётся, но вряд ли скоро. — И здесь он живёт? — Доён потеряно огляделся. — Ну, он проводит здесь не так много времени, — сказал Джэхён, пытаясь сгладить впечатление, но на Доёна это не подействовало. Его собственная квартира была отражением его внутреннего мира, и в квартире Чону он видел (и, вероятно, был не так уж далёк от истины), ту часть его личности, которую он прятал за улыбками и которая заставляла его жить так, как он жил. — Ему нравится так жить, — произнёс Джэхён, рассеянно вертя в руках кружку с остатками покрытого плесенью чая. — Ну, может, нравится — не совсем правильное слово, — поправился он, когда Доён непонимающе уставился на него. — Но по-другому он не может. С этим Доён был согласен. Сев на расправленную смятую постель он автоматически принялся поправлять подушку. На наволочке в розовое сердечко темнели бурые следы крови, и Доён зачем-то принялся гладить их, как гладил руки Чону. Спохватившись, он заставил себя перестать и виновато взглянул на Джэхёна, но тот смотрел в окно, и было непонятно, видел ли он это вообще. Предложение Доёна — остаться, пока не вернётся Чону, — осталось невысказанным. Они оба прекрасно понимали, что Чону не придёт, пока они будут его ждать. Думая о Чону, Доён часто спрашивал себя, что было причиной. Что с ним было не так. Почему он не позволял себе помочь и почему, боясь одиночества, постоянно сбегал от всех, кто мог бы о нём позаботиться. Доён перебирал разные варианты, но самым правдоподобным ему казался такой: Чону боялся определённости, потому что она напоминала ему о смерти. Тем, кому не повезло его любить, он говорил, что останется навсегда, но исчезал на следующее утро, через день или спустя пару часов. Неисполненные обещания были его мечтой о вечности. Гуляя в парке, нарочито шурша опавшими листьями, Доён думал о том, что, наверное, осень — самое тяжёлое для него время, и оттого ему ещё сильней хотелось найти Чону. — Ты правда не знаешь, где он может быть? — спросил Доён. — Нет. Но даже если бы знал, что это изменило бы? Джэхён был прав, и Доёну оставалось только смириться. Обычно они не говорили на такие темы, как не говорили и о том, что будут делать, когда Чону вернётся. Лишь однажды, глубокой ночью, когда они оба почему-то не могли уснуть, Джэхён поймал Доёна за руки и поцеловал уже давно зажившие запястья. — Когда ты давал мне обещание, ты думал о том, что он вернётся? — спросил он, нарушая их негласную договорённость. — Будешь ли ты исполнять его, когда здесь будет Чону — или у вас с ним уже есть свои обещания? Доён не знал. Давая обещание, он не думал о Чону, не думал вообще ни о чём, кроме того, как всё будет ужасно и неправильно, если он этого не сделает. Так ничего и не ответив, Доён спрятал голову на груди у Джэхёна. Джэхён обнял его, бережно, как маленького ребёнка, и баюкал, пока Доён не уснул. Чону появился всего через два дня, так что разговор вышел как будто бы пророческим. Было солнечное субботнее утро, они возвращались с прогулки в парке, а Чону стоял у подъезда, глядя в окно Доёна. Словно почувствовав их приближение, он повернулся и мгновение смотрел на них с детским удивлением, а потом заулыбался и пошёл навстречу. У Доёна захватило дух. Он столько раз представлял себе эту встречу, что теперь происходящее приобрело оттенок нереальности, как будто он просто замечтался и грезил наяву. Выглядел Чону неважно: серовато-бледное лицо, обкусанные и обветренные губы, болезненная синева под глазами — он, должно быть, не спал уже очень давно. Однако его глаза оставались яркими, и солнце в них играло тёплыми золотыми бликами. — Привет, — сказал он со свойственной ему очаровательной застенчивостью. — Я нашёл в двери записку, но поначалу не мог в это поверить. Он протянул записку Джэхёна. На браслетах, выскользнувших из-под рукава тоненькой куртки, темнели бурые пятна, и Доён болезненно вздохнул. Спрятав записку обратно в карман, Чону принялся поправлять пальцами свои выкрашенные в розовый блонд волосы, растрепавшиеся на ветру. Не удержавшись, Доён заправил невесомую прядь ему за ухо — он любил прикасаться к волосам Чону. — Спасибо, — сказал Чону, как будто сам бы не справился, и посмотрел Доёну прямо в глаза. — Пойдём… домой, — выдохнул тот и отвернулся, всё ещё не в силах контролировать свои эмоции рядом с Чону. Словно любопытный кот, Чону прошёлся по квартире Доёна. Улыбнулся каждой безделушке, выглянул в каждое окно и посмотрелся в каждое зеркало. Он съел завтрак, который перед ним поставил Доён. Безропотно позволил Джэхёну обработать порезы на запястьях — раны, которые он наносил себе, всегда были глубже тех, что он оставлял на Доёне. Лёг в постель, куда они отвели его вдвоём, и послушно закрыл глаза, когда Доён сказал, что ему нужно поспать. Когда его дыхание выровнялось и можно было надеяться, что он и вправду уснул, Доён закрыл входную дверь и снова спрятал ключ в кармане старого пальто. Вернувшись в спальню, он устроился на краю кровати, где оставалось ещё немного места. С другой стороны, у стены, уже лежал Джэхён. Его рука покоилась на плече Чону, и Доён неуверенно коснулся его пальцев, не зная, хочет ли Джэхён, чтобы он сейчас прикасался к нему. Сомневался он напрасно: Джэхён сразу же мягко сжал его ладонь, а потом переплёл их пальцы, и от этого Доёну стало спокойно. Чону проспал весь день. Проснувшись, он лежал какое-то время с закрытыми глазами, притворяясь, что всё ещё спит, но в раннем осеннем сумраке Доён видел, как подрагивали его ресницы, и слышал изменившийся ритм дыхания. Спустя несколько минут ему это надоело, и, зажмурившись, он сладко потянулся и открыл глаза. Доён в это время был с ним один — весь день они с Джэхёном дежурили возле Чону, чтобы тот, проснувшись, не почувствовал себя одиноким, и сейчас была очередь Доёна. — Привет, — сказал Чону, улыбнувшись. — Сейчас утро или вечер? — Вечер, — Доён и погладил его по волосам. Ему хотелось немного побыть рядом с Чону, в этом странно тихом моменте. — А Джэхён?.. — В другой комнате. Позвать его? Чону качнул головой. — Я сейчас сам выйду к нему. Они полежали какое-то время в молчании. Доён перебирал волосы Чону и укладывал его чёлку, чтобы она не лезла в глаза. Чону думал о чём-то своём, но его рука автоматически легла Доёну на талию, поглаживая его через футболку, и Доён млел от этого простого прикосновения. Впитав в себя достаточно этой осенней тишины, сумрака и тепла друг друга, они, не сговариваясь, вышли в гостиную, где Джэхён сидел с раскрытой книгой на коленях, однако свет не горел и в комнате было слишком темно, чтобы читать. Встрепенувшись, он посмотрел на Чону. — Привет, — сказал тот и обнял его за плечи. Доён смотрел в этот момент на лицо Джэхёна и видел, как усталость и печаль сменяются на нём безмятежностью. — Я починил твой браслет, — вспомнил Доён. — Хотя, правильнее было бы сказать «собрал его заново». Взяв браслет, пролежавший всё это время перед зеркалом, Доён надел его на перебинтованную руку Чону. — Спасибо, — Чону застенчиво улыбнулся. От его улыбки Доёну всегда казалось, будто в груди прыгают солнечные зайчики. Доёна уже в который раз поразила перемена, случавшаяся с Чону после возвращения из очередного «загула». Он становился таким робким и ласково-тихим, как будто чувствовал себя виноватым, хотя ни Доён, ни Джэхён не смогли бы найти, в чём его можно обвинить. Может быть, в каком-нибудь забытом обещании позавтракать вместе, или в том, что он снова заставил их поволноваться. Но они оба любили его до самозабвения и прощали ему любую обиду заранее. В тот вечер Доён держал свет включённым во всей квартире, как будто боялся темноты, и ходил за Чону по пятам, словно, стоило ему выпустить его из зоны видимости, как Чону непременно бы исчез, несмотря на закрытую дверь и спрятанный ключ. Чону же как будто ничего этого не замечал, но потом вдруг остановился и взглянул Доёну прямо в глаза. Доён невольно затаил дыхание. — Не волнуйся за меня, — сказал Чону и погладил его по щеке. Это было впервые за всё время, когда он не делал вид, что всё хорошо. — Я не могу, — признался Доён и прижался к его руке. — Мой хороший мальчик. — Джэхён тоже постоянно мне это говорит, — вздохнул Доён и поцеловал Чону в основание ладони. Они стояли посреди гостиной. Джэхён наблюдал за ними с дивана. Он видел, как Чону запустил пальцы в волосы Доёна и как Доён запрокинул голову, задрожав ещё до того, как Чону поцеловал его. Видел, как Чону обнял его за талию, прижимая к себе, и Доён обнял его в ответ. От поцелуя в голове было пусто. Доён позволил отвести себя в спальню и усадить на кровать. Он ловил каждый взгляд Чону, пытаясь угадать любое его желание. Джэхён пошёл за ними, но остановился в дверном проёме, привалившись плечом к косяку. — Почему ты не идёшь к нам? — спросил Чону, взглянув на него из-под ресниц, и Доён понял, что тоже хочет, чтобы он был здесь. — Может, мне и тут хорошо? — ухмыльнулся Джэхён, но, прочитав что-то в глазах Доёна, всё-таки подошёл. Он опустился перед ними на пол. Чону погладил его по голове, словно верного пса, и улыбка на лице Джэхёна стала искренней. Замерев, боясь даже вдохнуть, Доён наблюдал, как Чону склонился к Джэхёну и поцеловал его в лоб и в кончик носа (на этом моменте улыбка сошла с лица Джэхёна). Он смотрел на Чону потерянным, влюблённым взглядом. Уголки его губ дрожали. Взяв его лицо в ладони, Чону поцеловал его взасос. Джэхён схватился было за его запястья, но тут же разжал пальцы, прикоснувшись к бинтам. Чону улыбнулся. Откинувшись чуть назад, он обвёл их обоих взглядом и сказал: — Теперь ваша очередь. У Доёна задрожали руки. Близость всегда немного его пугала. Близость сразу с двумя любовниками, перед каждым из которых он терялся и чувствовал себя беспомощным, пугала его вдвойне — и привлекала до того, что отключались мысли. Он неуверенно потянулся к Джэхёну, словно в первый раз, боясь прикоснуться, но Джэхён поймал его за руки, притянул к себе и прильнул к его губам поцелуем, который мгновенно сжёг весь кислород в лёгких. Это оказалось восхитительно, и потом, когда Доён уже ловил губами воздух, Джэхён всё держал его рядом, как будто не мог отпустить. Напоследок Джэхён укусил его, оставив след крови на нижней губе, и Доён, боявшийся боли и любивший её, схватился за него в каком-то жесте слепой нужды. Чону погладил его по голове. Улыбнувшись, лизнул кончиком языка его прокушенную губу. Джэхён в это время встал с пола и скользнул на кровать позади Чону. Обняв его со спины, Джэхён прижался лицом к его шее, вдыхая его запах и не давая Чону двигаться. Он держал слишком крепко — Чону рассмеялся и прошептал: — Задушишь. Но выбраться из его рук не спешил. Джэхён принялся целовать его шею, медленно водя по ней раскрытыми губами. В какой-то момент он встретился взглядом с Доёном — и задержался на несколько секунд. За это время Доён успел подумать обо всех ночах, что они провели вместе. Джэхён, словно прочитав его мысли, улыбнулся одними глазами, и от его улыбки, как и всегда, Доёну стало спокойнее. Неосознанно, он терзал зубами и языком ранку на губе, как раньше расцарапывал порезы, и опомнился, только когда снова почувствовал вкус крови. Облизывая губу, чтобы чувствовать его снова и снова, Доён смотрел, как Джэхён запустил руки Чону под футболку, а Чону запрокинул голову ему на плечо и выгнулся в спине. Доён был уверен, что они уже спали раньше, но теперь видел явное подтверждение этому. По тому, как Чону расслабился в руках Джэхёна и как Джэхён уверенно находил чувствительные места на его теле, было видно, что они занимались сексом уже много раз. Больше, чем Джэхён делал это с ним самим. Доёну казалось, что он подсматривает за чем-то запретным. Ему захотелось увидеть, какими они были друг с другом, делал ли Джэхён с Чону то же самое, что и с ним, и как Чону принимал его ласки. Джэхён стащил с Чону футболку и заговорщицки посмотрел на Доёна, который прежде не видел Чону без одежды. Проведя ладонью по груди Чону, Джэхён заставил его изогнуться, демонстрируя себя Доёну. Он делал это намеренно, разыгрывая представление только для глаз Доёна, и от этой мысли пересохло во рту. Руки Джэхёна скользили по груди и животу Чону, забирались под пояс брюк, но пока только дразня. Они подолгу катали между пальцев нежно-розовые соски и заставляли Чону дрожать от возбуждения. Доёну хотелось к нему прикоснуться и одновременно хотелось не вмешиваться, но первое желание в итоге пересилило, и он дотронулся кончиками пальцев до его груди. Почувствовав это, Чону улыбнулся и открыл глаза. — А я всё ждал тебя… Уже смелее Доён прижал ладони к его коже, повёл ими вдоль его ключиц, потом вниз, задев его твёрдые соски. Ему хотелось узнать кожу Чону на вкус, и он сначала поцеловал его шею, то нежное местечко, где бился пульс, а потом — его соски, взяв их в рот по очереди и неторопливо обведя языком. Чону выгибал спину и тихо постанывал, и от его стонов в голове всё плыло. Хотелось заставлять его стонать снова и снова, хотелось доставить ему удовольствие, хотелось заставить его кончить… Джэхён уложил Чону на кровать. Растрёпанный, с румянцем на щеках и опухшими губами, он лежал с доверчиво закрытыми глазами и ждал, что они сделают дальше. Они начали целовать его по очереди, короткими глубокими поцелуями, не давая ему перевести дыхание. Чону отвечал на поцелуи с одинаковой охотой, тянулся к ним обоим и хватался за их плечи, уже, может быть, не разбирая, кто это был в данный момент. Потом остался только Доён, а Джэхён в это время избавлял Чону от оставшейся одежды. Доён теперь целовал его медленнее, глубоко исследуя его рот языком и обводя им язык Чону, пока они оба не начали задыхаться. Отстранившись, Доён окинул взглядом обнажённое тело Чону, о котором мечтал столько ночей. Его бёдра с внутренней стороны покрывала сеть шрамов, как на руках, и Доён, не удержавшись, провёл по ним пальцами, а потом — прижался губами. Чону застонал, однако в этом стоне удовольствие мешалось с болью, и Доён сразу перестал. Он переключился на его живот, грудь, бока и плечи, находя на его коже новые чувствительные места, пьянея от его наготы и его стонов, в которых теперь было одно только удовольствие. Он настолько потерял голову, что перестал контролировать ситуацию и опомнился, только когда Чону перевернул его на спину, сам оказавшись сверху, а ему на плечи уверенно легли руки Джэхёна, удерживая на месте, хотя Доён и не собирался никуда сбегать. Едва дыша, он смотрел, как теперь уже его раздевают. Чону с любопытством прикасался к его телу, к соскам и животу, к бёдрам и зажившим запястьям. Когда он дотронулся до члена, Доён невольно подался на его руку, но Джэхён сказал: — Мы с Доёном играем в игру: я никогда не прикасаюсь к его члену во время секса и не позволяю делать это ему самому. — Правда? — спросил Чону и убрал руку. Доёну стало стыдно от того, как легко Джэхён рассказал об этом, но стыд только усилил его возбуждение. Он схватился за руку Джэхёна и держал её, никак не мог отпустить, пока Чону мучил его своими ласками, целовал его шею и соски, прижимая их языком к остреньким зубам, гладил низ живота, избегая члена, и потом, когда Доён почувствовав, как в него проникли скользкие от смазки пальцы Чону. Доён мечтал об этом много ночей подряд, мечтал, несмотря на то, что все мечты о Чону оставляли после себя лишь горечь, но теперь, в реальности, горечи не было, хоть Чону и делал всё именно так, как Доён ожидал от него. Он дразнил Доёна, вводил пальцы на всю длину, бесстыдно ощупывая его внутри, вынимал почти полностью, заставляя Доёна буквально скулить от неудовлетворённого желания, и вводил снова. — В тебе сейчас три пальца. Похоже, ты уже привык к этому? — лукаво спросил Чону. Доён спрятал горящее лицо в ладонях. У него захватило дыхание, когда Чону, решив, что подготовки достаточно, сел между его разведённых, согнутых в коленях ног. Придерживая бёдра Доёна, он вошёл в него, глядя ему прямо в глаза. Удовольствие и ощущение реальности происходящего накрыли Доёна одновременно. Он застонал, громко и не сдерживаясь, и потянулся к плечам Чону, уже привычно расслабляясь. — Джэхён кое-что с тобой делал и кое-чему тебя научил, да? — промурлыкал Чону. — Прекратите говорить обо мне пошлости, вы оба, — всхлипнул Доён. — Почему? — Это стыдно. — Разве? — невинно поинтересовался Чону, осторожно начиная двигаться. Доён вскрикнул от первого же толчка. Потом он немного успокоился, но не стонать и не выгибаться не мог. У него никогда не получалось контролировать себя во время секса, и теперь он чувствовал себя игрушкой в руках Чону. — Ему нравятся поцелуи во время секса, — сказал Джэхён, делая всё только хуже. — Надо же, мне тоже, — шутливо сказал Чону и склонился к его губам, целуя долго и сладостно. — А что ещё? — спросил он, отстраняясь. — Он любит, когда медленно и глубоко. Любит чувствовать вес чужого тела. Чону ласково усмехнулся: — Давай сделаем всё так, как ты любишь. Целуя Доёна снова и снова, Чону брал его именно так, как сказал Джэхён: медленно, глубоко, вжимая его бёдра в матрас. Бестолково цепляясь за его плечи, Доён не мог даже стонать — таким сильным было для него удовольствие. Ему казалось, что он умрёт, и он был бы совсем не против. Оргазм накрыл его во время очередного долгого поцелуя. Доёну казалось, что он растворился в этом удовольствии — исчез, перестал существовать на несколько мгновений. Когда же он вернулся в реальность, Чону уже вышел из него, так и не кончив, и сразу же Джэхён, до того наблюдавший за ними, подмял его под себя. Чону охотно позволил это. Повернувшись на бок, Доён смотрел на них. Смотрел, как они целовались, как Чону запрокинул голову и на его лице вспыхнуло выражение блаженства, когда Джэхён вошёл в него. Доён плакал. С ним это иногда случалось после сильных оргазмов, и он не знал, была ли причина в этом или же ему было больно смотреть на то, как два человека, которых он сумел полюбить, занимались любовью. Он не сразу это заметил, но Чону плакал тоже. Слёзы катились по его вискам и терялись в пышных волосах. Доён стёр очередную слезинку кончиками пальцев. Чону взглянул на него удивлённо — он, наверное, не замечал, что плачет, — и поцеловал его пальцы. — Как хорошо, когда вы оба рядом, — прошептал он и, сжав Джэхёна в объятиях, кончил под ним. Той ночью, когда они снова втроём лежали в постели, на сей раз — Чону у стены, Джэхён с краю, а Доён оказался посередине, — Доён тихо сказал: — Если это так хорошо, то оставайся с нами. Он знал, что не должен этого говорить, чтобы не слышать молчания Чону, но всё равно не мог удержаться. — Это трудно, — сказал Чону, тихонько вздохнув. — Мне трудно оставаться на одном месте. Трудно, когда всё вроде как становится привычным, повседневным, и вдруг весь мир кажется пустым. Они молчали какое-то время. — Тогда, может, уедем куда-нибудь? — спросил Джэхён. — Уедем? Куда? — удивился Чону. — Не знаю. Куда-нибудь. Мы втроём. Если тебе трудно оставаться на одном месте, то почему бы не отправиться в другой город? — Ох. Я никогда не думал об этом, — произнёс Чону так, словно Джэхён сделал какое-то открытие. — А ты что думаешь, Доён? — спросил Джэхён. — Я не знаю, — ответил он — ему такая мысль тоже не приходила в голову, но спустя минуту добавил: — Вообще-то, почему бы и нет? Какое-то время они лежали в молчании. По выровнявшемуся дыханию Чону Доён понял, что он заснул. Доён подумал о других городах, о том, чтобы начать где-нибудь жизнь заново, втроём, и надеяться, что то, от чего Чону сбегает, не найдёт его там. Эти города предстали его засыпающему разуму в радужном сиянии летнего солнца и, быть может, слёз. Доён не знал, согласится ли Чону. Тем более не знал, поможет ли это. Но впервые за всё время он вдруг подумал, что у этой ситуации может быть какое-то решение, и с этой мыслью наконец-то позволил себе провалиться в сон.