между мирами

полгода спустя

— Карточку, будь любезен, муж дражайший. Стайлз показательно вытягивает ладонь и крутит пальцами а-ля “позолоти ручку”. Дерек метафорически вскидывает бровь, в излюбленной манере театрально-удивлено косится на омегу, искрящегося в лучах летнего солнца. — Опять? — играючи тянет альфа, — Я, что, лопух по-твоему? Кому я премию в конце месяца выписывал? — маневрируя полутонами, Хейл с удовольствием смотрит на то, как омега закатывает глаза, — Или может я твой личный банкомат? Густые кроны, колышущиеся под порывами легкого дневного ветра, качаются из стороны в сторону и шумят стрельчатыми листьями, застилая озелененными ветками косые треугольники голубого августовского неба. Стайлз, пиная тканевыми кедами осколки гравия под ногами, со скукой плетется по каменной мостовой, рассуждая, как бы поудачнее изгладиться, чтобы выиграть в этой импровизированной перепалке с мужем, больше напоминающей речевой “пинг-понг”. — Ну тогда не расстраивайся, если завтра на первых страницах всех газет появится сенсационный заголовок, — омега хитро прищуривается, ведь в конце концов он всегда может использовать шантаж: свой самый эффективный и подлый метод, — “Миллионер заморил своего собственного 7-летнего ребенка голодом. Богатые белые люди — убийцы мира”. Вон как раз за нами зеленый мальчишка-журналист уже полчаса ходит — пойду расскажу ему, что ты Эли мороженое покупать не хочешь. Самодовольно улыбнувшись и взяв гоняющего кленовые веточки по земле Эли за маленькую ладошку, Стайлз демонстративно отворачивается, не глядя на изумленное и возможно несколько перекошенное лицо Дерека. — Аргумент: “Эли ведь уже одно умял” — не принимается, — категорично добавляет Стайлз вслед. Омега знает, что ему можно выделываться, как угодно. Сейчас ему все можно. Хейл, признавший свое поражение в этой бытовой битве, протягивает Стайлзу карточку и, пока его омега с ребенком отходят к ларьку с мороженым в парке, направляется в сторону побелевшего от страха репортера. Утирая липкий, потекший по пальцам пломбир салфеткой, Эли поворачивается в сторону в поисках отца. Стайлз ловит краем глаза застыженного паренька и Дерека, стоящего рядом и удаляющего с чужого телефона сделанные новичком-журналистом фотографии семейной пары. Уже не обращая на подобное должного внимания, Стайлз понимает, насколько он привык к этой жизни. Закончив, Хейл, присвистнув, подмигивает заскучавшему Эли и подхватывает того на руки. Ребенок заливисто хохочет, а его шелковые волосы переливаются на летнем солнце тысячами бликами. — План таков: так как мы на нижнем Манхеттене, мы не можем не пройти мимо Уолл-Стрит и… мрачного-премрачного старинного кладбища прямо в центре мегаполиса, — понижая голос на тон, Дерек безрезультатно пугает смеющегося Эли, — А потом по Бродвею мимо Pine-Street, куда никогда не заходит солнце. Ну-с, приятель, страшно? — Не-а, — хитро улыбается Эли и щурит глаза на солнце. — Граф Дракула, не дури голову ребенку, а лучше найди мне туалет, — омега пихает Хейла под бок и подкладывает руку под свой живот, — А то вдруг завтра ещё один заголовок появится, но только про другого замученного человека. Кажется, твоя дочь окончательно отбила мне мочевой пузырь. Несмотря на все угрозы, Дерек только влюбленно смотрит на омегу, а потом быстро чмокает его в висок. — Иногда я думаю, что у тебя там чужой — когда малышка пихается. — Туалет мне найди, — сурово отдает приказ Стайлз, — Чужой, блин. Дерек заливисто смеется, а некоторые проходящие мимо омеги смущенно-влюбленными глазами смотрят на красивого альфу с ребенком на крепких плечах, на альфу, так открыто и искренне проявляющем свои эмоции. Стайлз опять закатывает глаза и поглаживает заметно округлившийся на половине второго триместра живот. — Дурень, — буркает он себе под нос, — Сейчас я обоссусь и посмотрю, как ты посмеешься. Но всё же невозможно не наслаждаться такой картиной: Дерек, в зенитных лучах летнего солнца, с выступившими от смеха слезинками в мимических морщинках краев глаз — такой счастливый. Да, счастливый. Всё же не сумев сохранить обиду на лице, Стайлз тоже улыбается. Эли обхватывает отца маленьким руками и веселится за компанию, не совсем понимая, почему родители так радуются. Да, Дерек счастливый. И они тоже счастливые. И Эли, и Стайлз. Навсегда счастливы. Навсегда любимы. Навсегда вместе. Застрявшие между мирами. Счастливые. Во всех возможных параллельных Вселенных.

конец

***

ДИСКЛЕЙМЕР: убедительная просьба ко всем, кто любит happy end — на данном моменте закончить прочтение.

Дальше будет альтернативный конец, который может испортить впечатление от истории людям, предпочитающим счастливые финалы.

***

… или альтернативный конец?

— Ладно, пошли сядем в какое-нибудь кафе, где есть туалет, — тряхнув головой, Дерек усмехается, чуть расслабившись, — Я возьму эспрессо, а Эли доест мороженое. Вверх по улице открытая летняя веранда; Дерек аккуратно пересаживает ребенка с плеч за деревянный столик и кивает официанту, заказывая себе кофе. Омега зевает и сразу проходит внутрь, но резко останавливается, зацепившись глазами за странное свечение. В краю комнаты, прямо над потолком мерцала странная лампочка. Блестела флуоресцентными свечением так ярко и шумно, словно своей яростью открывала новые грани излучения. Стайлз замедлился и вгляделся в непонятный объект, опасаясь, как бы эта лампочка сейчас не накалилась и не взорвалась, подняв на воздух всю кафешку. Где-то на задворках подсознания замаячил страх. И мир начал отключаться. Резкий звон в ушах, а потом такая глухая и густая тишина, что Стайлз еле услышал вопрошающий голос Дерека, подошедшего к омеге сзади. Он что-то спрашивал. Что-то… что-то… Порок: боже, эти департаментские шишки просто невозможны. Почему заключение по делу доходит через полтора световых месяца после завершения по делу? Чем они, спрашивается, там занимались все это время? Где это заявление ходило? По каким отделам? Любовь, задумчиво: иногда кажется, что мы будто в “Замке” Кафки. Вроде у нас есть телефон — но когда звонишь начальству, слышишь только отголоски чужих мыслей и просьб. У них там черный ящик с односторонней связью. Длинные коридоры с проводами на другом конце, куда никогда никто не подойдет, чтобы ответить. Надежда: хватит метафор, нам теперь нужно что-то решать! Порок, раздраженно: что тут теперь решать? Приказ пришел — исполняем. Надежда: а не слишком ли это жестоко? Дарить надежду каждому, а потом отнимать. Любовь, рассеянно: мир жесток в целом… это неизбежно. Даже между мирами есть место боли и бессердечию. Лампочка разгорается ещё сильнее, яростно накаляясь. Она открывает новое пространство. И словно по дуновению жестокого ветра, резко вырывает кусок пространства — потолок покрывается белой пеленой, словно исчезая. Стайлз слышит испуганный голос Дерека. Стайлз чувствует, как Хейл крепко хватает омегу за плечи и пытается вырвать из этой бури. Но не может. Стайлз уже между. Он не чувствует боли. Он слышит, как альфа что-то кричит. Он слышит, что кто-то просит вызвать скорую. Он слышит, как Эли, подошедший на шум, начинает испуганно плакать, спрашивая: “что с папой?” В ушах хлестает жестокими и яростными порывами тишина, создавая резонанс и жуткий писк. Свет завоевывает себе все больше места; стена, потом вторая — покрываются безжалостным, всепоглощающим шумом свечения. Стайлз понимает, что он далеко. Он уже не слышит чужих голосов. Он больше не видит света. Он ощущает, как по мозгам скребет размеренный такт — кровь в висках отбивает пульс. Или не кровь, а больничный пульсометр. В вене задрожала игла капельницы. Душа выскользнула из постели и пошла босиком по холодному полу мимо кровати к окну, у которого мягко колыхалась на легком дуновении ветерка штора. До палаты донесся запах этого ветра: кисловато-сладкий аромат силоса, тонкий, словно колокольный звон, тлеющие всю ночь напролет где-то сожженые дубовые листья. В голове чья-то мысль. Скоро осень. Скоро осень. Осень. Стайлз понял, что глаза у него закрыты. И душа его никуда не выпархивала. Осень. Тонкий лед под ногами, новые препараты, разрывно тянется время, в термометре растет ртуть, снова трещины иммунитета, на сгибах локтей медсестры выскабливают незатянувшуюся кожу. Штора колышется от ветра. Осень. Стайлз открывает глаза и с адской болью, что раскалывает голову, поворачивается к окну. К знакомому пейзажу… из палат больницы Бейкон-Хилла. Мимо, тихо шурша больничной формой, проходит Мелисса, мама Скотта, и нежными женскими руками поправляет букет цветов, кем-то оставленный на прикроватном столике. Она тихо что-то напевает; время замирает. Женщина замечает движение на мониторах датчиков и испуганно вглядывается в больного — резкий вздох, испуганно-радостный вскрик и она дрожащими руками проверяет, реагирует ли зрачок на световые раздражители. “Свет… так вот что это было” — пытаясь заглушить пустоту в ломящейся от боли голове, заключает Стайлз. Она что-то шепчет, что-то радостное и терпеливое. “Мальчик, милый, потерпи, ты со всем справился. Ты всех спас, ты жив. Ты проснулся. Ты провел в коме полтора месяца, мы уже было не надеялись… Скотт, надо позвонить Скотту. Он будет так счастлив… стой, подожди, сейчас, сейчас, мой хороший, потерпи” Стайлз равнодушно наблюдает, как в палате появляются санитары, врачи; кто-то раздражает своим высоким голосом, восторженно оповещая, что коматозник неожиданно очнулся спустя столько времени. Поворачивая голову в сторону от людей, игнорируя всех в палате, Стайлз замечает краем глаза тонкое свечение в коридоре. За стеклом, отделяющим пациентов от посетителей, он видит чей-то размытый силуэт. Чей-то силуэт, который, по-видимому, кроме парня никто не видит. Надежда, нервно, надломленным голосом: бедный… бедный мальчик. Сколько в мире человеческих страданий, от которых невозможно избавиться. Ты, ты тоже будешь так жить. Жить в постоянном поиске себя. С мыслями о том, что могло быть иначе. Ты не хозяин своей судьбе. Ты — застрявший между мирами навсегда. Ищущий себя. Во всех возможных параллельных Вселенных. Свечение мерцает долго, пока не исчезает окончательно. Тогда тишина уходит и ежедневный шум мира обваливается на Стайлза глухой волной сплошного шквала.