Сладости или гадости

      На улице уже было не так тепло, как несколько часов назад. Солнце зашло, а в домах загорелись огни, обозначая счастье принять у себя заблудшие души. Их жители где-то в глубине надеялись, что под порог в детском обличии придет дальний родственник, полакомится угощением и сгинет обратно, исполнив свою последнюю волю. Сделав тяжелый вдох и поёжившись, Юра натягивает на голову капюшон посильнее, закрывая красные уши, цвет которых то и дело проглядывался через несколько слоев самого белого тонального крема. Если бы не холод, он был бы вылитой смертью, какой её рисуют в фильмах: белоснежная кожа, черные круги вместо глаз, темный балахон и стальная поблескивающая коса. Благодаря продуманному костюму и правдоподобности ему всегда доставалось больше сладостей или денег, которые удобно складывались во вшитые в широкие рукава карманы, почти не провисающие под собственной тяжестью.       Стучась в очередной, хоть и не такой богато украшенный, как предыдущий, дом, он надеется на соизмеримую своему костюму награду хотя бы в пять шоколадных конфет, да побольше, а не каких-то там старческих карамелек, коих скопилось уже приличное количество.       Дверь открывается быстро, являя Юре тощего высокого мужчину с резной тыквой на голове. Внутри «головного убора» горят только глаза, оставляя широкую улыбку и нос во мраке. Деревянная прихожая пестрит различными декорациями: на еловой тумбочке стоят свечи, каждая на отдельном блюдечке, на зеркале над ним на тоненькой ниточке паутины сидит огромный паук, очевидно, это он сплел треугольники черной паутины, обрамляющие выход из прихожей, где одна на другой стоят уже полностью светящиеся тыквы, освещая проход в следующую комнату. Школьник непроизвольно открывает рот, поражаясь такой подготовке, забывая сказать привычное «сладости или гадости», не замечая, как тонкие длинные белые пальцы протягивают ему одну единственную карамельку в веселой желто-красной оболочке.              — съешьте её, жнец душ, это моя любимая, — кажется, если бы не эта маска, Юра бы сразу увидел растянутые в ухмылке губы, громко говорящие густым басом. Открытая ладонь чем-то напоминала высохшее дерево, которое полили в надежде на чудо, а отросшие ногти с землей наперевес открывали полет фантазии маленькому сказочнику, любящему легенды. Мужчина был похож на странного зомби, но от этого более устрашающим не казался, наоборот, в душе мальчика разливался неподдельный интерес к персоне с таким костюмом.              — спасибо, мистер, у вас очень оригинальный и продуманный образ, — не отлипая взглядом от мужчины, тянет Юрий, словно в трансе забирая конфетку, крутя её в руках, удивляясь отсутствию хоть какой-нибудь маркировки о составе или названии, — не думал, что взрослые этим увлекаются, — уже тише тянет школьник, раскручивая фантик, оставляя его у себя в кармане, как воспоминание, полностью признавая поражение в схватке с этим мужчиной. Хозяин дома скрещивает руки за спиной, наблюдая, как его гость засовывает конфету в рот и рассасывает, продолжая откровенно пялиться внутрь дома. Школьника съедает интерес, хочется посмотреть поближе, пощупать, покрутить и охнуть от количества декораций только в одной прихожей. Он порывается зайти внутрь, но внутренние убеждения не дают ему это сделать.       — ты можешь зайти… я приглашаю, — его словно бьёт обухом, а ноги подкашиваются, стоит только услышать официальное приглашение. Его читают, как открытую книгу.       Он понимает, что этот незнакомый ему мужчина разделяет все его пристрастия к легендам, возможно, сможет пересказать их наизусть или поделиться с ним чем-то новым. От одной мысли об этом Юра не может держать себя в руках, обхватывает потной ладонью свою косу и буквально влетает в дом, чуть не сбивая вовремя успевшего отойти хозяина дома. Младшему кажется, что выражение тыквы меняется на раздраженное, но он списывает это на свой наполненный фантазиями разум, останавливаясь перед проёмом. Дверь с громким хлопком закрывается, потоком воздуха затушивая все стоящие на комоде свечи, заставляя смерть слегка подпрыгнуть и оказаться в руках у стоящего сзади мужчины.       — ты можешь звать меня Никита, — шепчет старший, оказываясь совсем близко к лицу школьника, обдавая его запахом мертвечины, но тот не обращает на это внимания, ведомый ранее неопознанным чувством неутолимого интереса и желания пройти дальше.       Они вместе проходят в следующую комнату – гостиную, задекорированную также тускло и стильно, по всем канонам столетней давности. Младший позволяет себе оставить косу облокоченной на деревянную стену и взглянуть на исчезнувшего мужчину, взглядом проходясь по каждой, даже самой мелкой детали помещения, находя его перед небольшим столом с угощениями, а рядом – и три маленькие тыквы из коридора. Они поменяли свои выражения, становясь злыми, агрессивными, смотрели прямо в душу школьнику, вызывая леденящий ужас, пробирающий до костей. Парень шепчет завороженное «вау», подходя поближе, разглядывая предметы на столе, подмечая на дальнем углу расколотый череп с конфетами, одну из которых он съел при входе, и несколько белоснежных костей, положенных одна на другую в форме креста, а на противоположном углу, что ближе к мужчине, - две свечи на подставке.       — я не думал, что ко мне кто-то зайдет, у меня не так много угощений, — приговаривает Никита, поворачиваясь к гостю с пирогом в руках, его глаза теперь не просто светятся, они буквально полыхают огнем, а тыквы рядом начинают подпрыгивать невпопад. Младший пятится назад, падая на диван, с замиранием сердца смотря, как расстояние между ним и тыквоголовым сокращается, как он наседает сверху, прижимая парнишку к замшу, «когтями» выдирая куски пирога, пытаясь запихнуть их в стиснутые губы, — открой рот, — леденящим ужасом пробирает до мурашек, а рот, как по приказу, открывается сам, больше не подвластный своему владельцу.       Никита пропихивает большие куски в рот школьнику, заботливо собирая все опавшие на черный воротничок крошки, размазывая их по лицу гостя, стирая белый крем. Улыбка на голове сменяется оскалом, когда из её краев вырастают несколько зубьев, пугая только одним своим видом. Одна из тыкв прыгает Юре на голову, заставляя его отклониться назад, открыв доступ к самому чувствительному и беззащитному месту – шее. Острые когти проводят по выступающему кадыку, стаскивая верхний слой кожи, позволяя мужчине наблюдать за маленькими подтеками крови, контрастирующими с цветом кожи, и слушать невнятные мольбы прекратить и отпустить. Кажется, это была отработанная уже на многих тактика, не имеющая изъянов, парень явно попал туда, куда не стоило. Теперь он понимает, что мужчина выглядит не как «типичный» фанатик, а как самый настоящий серийный маньяк.       — этот какой-то слишком говорливый, — возмущается прыгающая на голове тыква и съезжает с лица Юры по носу прямо в руки хозяина дома, — ещё и испачкал меня в своей краске, — плюется фрукт, обтираясь задней частью о черный костюм, оставляя почему-то такой эстетически приятный мазок краски.       — Карлос, не будь таким грубым, это всё же наш гость, — длинные пальцы подбрасывают тыквину на свое плечо, где она с радостью усаживается, наблюдая за испуганным и шокированным подростком, что точно не ожидал увидеть живую тыкву. Холодные подушечки проходятся по месиву на лице младшего, стирая его в определенных местах: две параллельные друг другу горизонтальные полоски на лбу и точка между ними, две линии на правой щеке, образующие острый угол, круг, обрамляющий кончик носа, и завершающий отпечаток большого пальца под подбородком.       — это всё же наш гость, — передразнивает уже известный Карлос, закатывая свои «глаза», разворачивается и спрыгивает с мужчины, айкая от жесткого приземления, умещаясь на украшенном столе, — скажи ему, Энтони, — вопит, подходя к краю, обращаясь к одной из стоящих на полу тыкв.       Голова парня идет кругом, а глаза, кажется, не могут быть распахнуты ещё сильнее, он даже перестает сопротивляться, дышит носом настолько спокойно, насколько может, чтобы нечисть подумала, что он уже умер и можно выбрасывать за ненадобностью.       В гостиной открывается целое представление, в котором словесная перепалка между двумя не согласными друг с другом фруктами перерастает в бойню вылетающими из макушки задеревеневшими хвостиками. Сначала лидирует Карлос, как зачинщик драки продолжая нападать первым, попадая корешком в бок Энтони. Всё меняется, когда крышка у ранее сидевшей неподвижно тыквы приподнимается, из-под неё начинает валить пар, а оскал точно не кажется добрым. Энтони одним движением прыгает наискось, задевая макушку Карлоса смахивая её, как шляпу, садясь на её место. Карлос потухает, а Энтони переваливается на спину, скатываясь с уже «неживой» тыквы, отпинывая крышку от головы подальше.       Никита скорее устало переводит взгляд то на Энтони, который, похоже, ничуть не чувствует себя виноватым, то на гостя, развалившегося на диване, двигающего только зрачками. Он наблюдает за тем, как крыша едет по столу...       — интересное занятие? — интересуется тыквоголовый, дожидаясь, пока младший поднимет на него глаза, и проворачивает голову на триста шестьдесят градусов, улавливая застрявший от всё ещё не проглоченного лакомства крик.       Когда голова становится в исходное положение, а юноша пребывает в оцепенении, старший поднимается, больше не удерживая парня, и ловко поднимает макушку Карлоса, пытаясь поставить её на место, уворачиваясь от кровожадных зубов Энтони, цепляющихся за костюм. Никита матерится, пытаясь отцепить от себя тыквину, но делает ещё хуже, вступая с ней в импровизированную драку между калекой и бодибилдером, смахивая Энтони со стола каждый раз, стоит ему только взобраться обратно.       Юра не может долго на это смотреть, понимая, что сейчас оставлен без присмотра. Он аккуратно поворачивается, все ещё смотря на завораживающее действо: мужчина наконец собирает Карлоса, подносит его к своему лицу и вдувает в него воздух, оживляя его. Парень понимает – пора валить и поднимается, сразу же падая обратно, выплевывая пирог изо рта от неожиданности, привлекая к себе внимание уже не трёх, а сразу четырех пар глаз.       — он ещё и пугливый, Карлос, — третья тыква уже перебралась на подлокотник, — девственник что ли? — этот вопрос явно был адресован самому «девственнику» и не был риторическим, тыквина с женскими чертами определенно ждала ответа на свой вопрос, но, так и не дождавшись, взглянула на Никиту, вплотную подобравшегося к середине софы, где распластался юноша, — ты кого нам привел?       — не вам, а себе, Камилла, — рычит мужчина, вставая в полный рост, расставляя пальцы на ладонях, закрывает глаза от злости, — сгиньте все! — хозяин дома, а стоящие рядом тыквы застывают, принимая вид обычного Хэллоуинского украшения, — теперь нам никто не помешает.       Мужчина нагибается, расстегивая пуговичку на легком холщовом плаще, отпуская его полы свисать с крупного тела, улавливая дрожь в тихом голосе и мурашки по коже. В комнате пахнет страхом. Страх возбуждает, пробуждает давно забытые чувства и желания, а аппетитное тело младшего делает всё только хуже. От тела пышет теплом, жизнью, растекающейся по еле видным венам. Никита обнюхивает его, смакуя запах на языке, дотрагивается до запястья, делая его холодным, будто забирая жизненные силы. Парень чувствует это, чувствует, как голова кружится, а он будто задыхается, словно в самом сладком оргазме, пока длинные белые пальцы исследуют его тело, приспуская черные кожаные штаны вместе с трусами, открывают беззащитный не возбужденный член, обдавая его жаром, восстанавливая кровяной поток, только уже в другом месте.       Орган увеличивается в размерах, а головка пунцовеет, выделяя первые капельки смазки. Сердцебиение учащается, глаза юноши закатываются непроизвольно, а сам он пытается подняться хотя бы на локти из интереса подглядеть за не опознанными действиями, возможно, становящимися последним, что он сможет увидеть перед тем, как его «выпьют».       Никита полностью отключился от мира, видя перед собой только манящего раздетого мальчика, который еще ни разу не вкушал того самого запретного удовольствия. Кончики его пальцев проводят по подрагивающим бедрам, останавливаясь на половине пути, мужчина поворачивается, закрепляя взгляд на попытках младшего, свободной рукой упираясь ему в лоб, кладя обратно.       — вы.. — хрипло начинает юноша, поддаваясь опытным рукам, — инкуб? — его тело дёргается, а боковой взгляд улавливает, как мужчина отстраняется от гениталий, подходя ближе к голове.       — повтори, — стальным тоном приказывает старший, не убирая руку со лба, опираясь правой на грудную клетку, где под ребрами скрывается быстро бьющееся сердце.       — ин.. инкуб? — более боязно повторяет, удивляясь тому, как пристыжённо чувствует себя под серьезным взглядом тыквоголового.       — а разве это не то, чего ты хочешь вот здесь, — Никита стучит ногтем по груди юноши, — и что отрицаешь вот здесь? — рычит старший, вдавливая подушечки пальцев в нежную кожу поверх черепа, оставляя там гематому.       Младший хмурится, всматриваясь в глаза хозяина дома, замечая там себя несколько дней назад: он, громко включив гей порно, дрочит на накаченного актива, выстанывая его имя, мечтая оказаться под кем-то таким же, ловит зайчиков перед глазами, когда кончает под прошептанное «ты можешь кончить, детка». Он смотрит на это, задержав дыхание, насыщаясь кислородом только когда яркая картинка сменяется на оранжевый огонь из глубины.       — я знаю, что творится в твоей голове, знаю твои самые сокровенные желания, знаю, что ты никогда не исполнишь их из-за страха, — каждое дополнение бьет по Юре всё сильнее, он не может не подчиниться, этого требует тело, этого требует душа, — взамен.. я заберу твое тело, — вкрадчиво бросает старший, спускаясь правой рукой к пупку, очерчивая окружность головки.       — я уже не смогу отказаться.. — тихо выдыхает юноша, набирая воздух и задыхаясь, когда горячую головку накрывают холодные пальцы, слыша в ответ «смышленый мальчик».       Мужчина ведет второй рукой по лицу, закрывая глаза девственника, накрывая набухшие от возбуждения соски. Он берет в правую руку стоящую на столике свечу, наклоняет её над телом парня, наблюдая, как с неё срывается первая капля воска, попадая на поджатые яички, разливаясь по ним кляксой, успевая застыть до протяжного крика неожиданности. Подобные капли падают одна за другой, нагревая кожу сразу после падения, лаская её пламенями огня. Никита компенсирует это, отдирая образовавшиеся корочки от поверхности кожи холодными пальцами, играя на контрасте температур. Апогеем становится неосторожная капля, прилетевшая на красную головку, из-за которой младший взрывается, орошая семенем свой живот вплоть до покоящейся на груди руки хозяина дома.       — ещё.. ещё, — как в бреду шепчет Юра, распахивая глаза, приподнимая голову, вытягивает руку, стараясь дотянуться до своего члена.       — теперь играть будем по моим правилам, — приторно улыбается Никита, перехватывая тонкое запястье, тянет парня на себя, заставляя сесть и подчиниться воле мужчины.       Что-то неведомое руководит им, когда ватные ноги поднимают его, облокачивая на спинку дивана. Хозяин дома ухмыляется, прогибая мальчика в пояснице одним нажатием нужной точки, стаскивает плащ с его задницы и раздвигает дрожащие ноги, цепляя взгляд на мокром опавшем органе. Старший обволакивает его руками, мелко надрачивая всё ещё чувствительную головку, как будто сцеживая сперму, устраивая внизу беспорядок из перемешанной жидкости. Мальчик скулит, толкаясь бедрами в руку Никиты, задыхается в стонах, сглатывает часто, пытаясь хоть чуть-чуть унять боль в разодранном от криков сухом горле. Все эти звуки только на потеху хозяину отражаются от стен, усиливаясь, заставляя их создателя смущаться и сводить ноги вместе.       Одна из мокрых рук цепляется за яйца, оттягивая их на себя, играясь с мелким пушком на них, точно зная, что младший последует назад, не сумев выдержать тянущей боли, а другая ловко проскальзывает в оттопыренную задницу большим пальцем, заставляя пассива замереть.       — ты когда-нибудь касался себя тут? — вкрадчиво интересуется мужчина, наклонившийся к красным от стыда ушам, и продолжает входить в парня, сначала сменяя палец на указательный, проникая глубже, а потом добавляя второй, раздвигая их в разные стороны.       — мх! — стонет юноша, насаживаясь на пальцы поглубже, ощущая новый, уже естественный, прилив возбуждения к вялому члену. Он почти привыкает к небольшой холодной наполненности, температура тела старшего остужает огонь внутри парнишки, даря неожиданно приятные ощущения.       Никита мягко вынимает пальцы, на ощупь стаскивая со стола лежащую около свечи бедренную косточку, смазывая её на спех, не имея больше сил выносить, как анус младшего сжимается вокруг пустоты, а сам он в дурмане шепчет «ещё, пожалуйста». Половина предмета одним движением оказывается в парне, создавая контраст между прошлой температурой и нынешней.       Мальчик бьется в агонии, задыхаясь, не имея возможности думать ни о чем другом, кроме как о поглощенности новыми ощущениями, о холодных пальцах, растягивающих ягодицы в стороны друг от друга, о хриплых стонах и тяжелых мычаниях сзади, добавляющих шарм мужчине. Пальцы парня впиваются в материал дивана, разрывая его в нескольких местах под скрип мебели, что остается для сконцентрированного мужчины незамеченным.       Амплитуда движений косточки увеличивается вместе со скоростью её вхождения, оказываясь в мальчишке полностью под первый из двенадцати стук напольных часов.       — желаешь сказать что-то напоследок, малыш? — шипит старший, отбрасывая кость на красный ковёр, отсчитывая мгновения до возможности вселиться в молодое тело.       — ещё.. хочу.. — задыхается парень, не совсем понимая сути вопроса.       — в следующей жизни, — усмехается Никита, хватая парня за запястье, «проглатывая» его на двенадцатом звоне.